Тут начал свой рассказ третий пассажир:
– В наследство от отца мне досталась мандала[279] кисти самого святого Нитирэна. Несколько лет назад один человек из Удзи упрашивал меня продать эту семейную реликвию, любые деньги предлагал, но мне было жаль с ней расставаться, и я отказался. Нынче же я попал в трудное положение и отправился в Удзи к этому человеку. Но за это время он успел перейти в секту «Чистой земли» и даже не прикоснулся к свитку. Расчеты мои не оправдались, – уж и не знаю, что теперь делать. Раздобыть деньги мне негде, а без них домой лучше не возвращаться: ничего доброго встреча с кредиторами мне не сулит. Чем ехать в Осаку, направлюсь-ка лучше на святую гору Коя[280]. Вот уж посмеется надо мной Кобо Дайси[281], когда прочтет мои мысли!
Вслед за обладателем драгоценной мандалы заговорил еще один пассажир.
– Я торговый посредник, – сказал он, – и долгие годы поставлял рис в рассрочку товариществу киотоских ткачей. Комиссионных, причитающихся мне за труды, всегда хватало на то, чтобы без лишних хлопот встретить новогодний праздник. Ткачи рассчитывались за рис в конце третьего месяца, причем за каждый мешок платили не по сорок пять моммэ, как на рынке, а по пятьдесят восемь моммэ. До нынешнего года эти условия их устраивали, но теперь они посоветовались между собой и отказались покупать у меня рис. Лучше, дескать, встретить Новый год без риса, чем переплачивать по тринадцать моммэ за мешок. Мне ничего не оставалось, как выгрузить рис в Тобе и с пустыми руками возвращаться восвояси.
Кого из путников ни возьми, все обременены заботами. У каждого наверняка есть дом, а идти туда нельзя. К знакомым тоже не пойдешь, ведь и у них перед праздником хлопот полон рот. День еще можно кое-как скоротать в храме, рассматривая вывешенные там эма[282], но вечером деваться решительно некуда. Разумно поступают иные должники, заводя себе содержанку, чтобы найти у нее убежище в день расплаты с кредиторами. Но такое могут позволить себе лишь те, у кого хотя бы изредка водятся деньги. Бедняку это не по средствам. И все же существует множество способов увильнуть от кредиторов в последний день года.
Как-то раз одному человеку, беспечно распевавшему модные песенки в канун Нового года, сказали:
– Уж если вам даже в этот день петь охота, дела ваши наверняка обстоят наилучшим образом. Прямо зависть берет, глядя на вас!
А тот рассмеялся и говорит:
– Похоже, вы еще не знаете, как провести день накануне Нового года, чтобы и себе польза была, и товарищу. Между тем вот уже несколько лет мы с приятелями в этот день просто меняемся домами и тем самым начисто избавляем себя от тревог и волнений. Как только являются сборщики долгов, каждый из нас напускает на себя грозный вид и кричит жене друга: «Имейте в виду, ваш муж задолжал мне гораздо больше, чем всем остальным. Кишки из него выпущу, а деньги свои получу!» Незваные гости сразу расходятся, понимая, что на сей раз им ничего не заплатят. Эта уловка – новинка последних лет. Пока еще мало кто о ней слышал, так что нам с успехом удается морочить сборщиков долгов!
К последнему дню месяца инея китайские суда покидают порт Нагасаки, и в городе становится тихо и пустынно. Однако за установленный для торговли с иностранцами срок[283] купцы в Нагасаки успевают заработать достаточно, чтобы не знать нужды весь год. И бедный и богатый живут здесь вольготно, каждый в меру своего достатка, и никто не отказывает себе в необходимом. Поскольку все в Нагасаки покупается, как правило, за наличные, в дни уплаты долгов здесь не бывает ни шума, ни суеты. Даже накануне Нового года люди спокойно попивают сакэ, как и в обычное время. Прожить в этом городе легче, чем где бы то ни было еще.
В последний месяц года люди не мечутся здесь взад-вперед, как заведенные. Нет здесь и попрошаек, сэкидзоро, как в Камигате, и о приближении Нового года можно узнать разве что только из календаря. Следуя старинным установлениям, тринадцатого числа последнего месяца года жители Нагасаки прибирают свои жилища, сметают сажу со стен, а закончив уборку, засовывают бамбуковую метелку под стреху, где она и хранится до следующего года.
