Где бы человек ни жил, если у него есть деньги, он может позволить себе любую прихоть. Бедность же везде безотрадна, особенно в праздники. Как ни крутись, трудно справить Новый год, если за душой у тебя нет ни одного медяка. Оно и правда: коли полка пуста, сколько ни шарь, ничего не нашаришь. А раз так, всякому бедняку следует в течение года в чем-либо себя ограничивать. Если в день экономить на табаке хотя бы по одному медяку, за год, глядишь, набежит триста шестьдесят медяков, а за десять лет – целых три каммэ и шестьсот монов. Еще можно экономить на чае, дровах, мисо, соли – и тогда последний бедняк скопит за год самое малое тридцать шесть моммэ, а за десять лет – и все триста шестьдесят. Ну, а за три десятка лет, считая, конечно, и проценты, он сколотит целое состояние в восемь каммэ серебром, не меньше. Отсюда вывод: хозяйство следует вести с умом и экономить на всем, на каждой мелочи. Главное же – не пить; недаром с давних пор говорят, что от каждой чарки выпитого сакэ расцветает бедность.
Жил на свете один кузнец-бедолага. Сорок пять лет кряду он по три раза на день бегал в винную лавку с бутылочкой из-под жертвенного вина, которое подносят богу Инари в праздник зажжения костров[289], и брал себе сакэ на восемь медяков. Если за день этот кузнец выпивал две с половиной мерки на двадцать четыре медяка, получается, что за сорок пять лет он влил в себя не одну сотню бочонков сакэ и пропил целое состояние – четыре каммэ восемьсот шестьдесят моммэ серебром. Бывало, соседи примутся над ним трунить: кто, дескать, пьет, тот в нищете живет, – а он им отвечает как по писаному: «Из тех, кто не выпивает, тоже не всяк амбар наживает!» – и продолжает пить в свое удовольствие.
В последний день года кузнец с грехом пополам подготовился к новогоднему празднику, даже горку Хорай украсил, и вдруг обнаружил, что денег на сакэ у него не осталось. Какое уж тут веселье!
– Сорок пять лет, – сказал он жене, – я пью изо дня в день, а тут, вот те раз, даже горло промочить нечем. Этак мне и праздник не в радость.
Стали они с женой думать, как раздобыть немного денег, но взять в долг им было не у кого, а нести в закладную лавку – нечего. И вдруг вспомнили про соломенную шляпу, которая спасала их от пекучего летнего солнца. Выгореть она еще не успела и даже не прохудилась.
– Вот то, что нам нужно! – обрадовался кузнец. – До лета далеко, а добро потому и добро, что выручает хозяина в трудную минуту. Продам-ка я эту шляпу, и дело с концом.
И кузнец поспешил на вечерние торги, где ежегодно пускалось с молотка подержанное имущество. Торги были в самом разгаре. Одного взгляда на собравшихся там людей было достаточно, чтобы понять: все они обременены долгами и обратиться за помощью им решительно не к кому. Хозяин торгов, жаждавший получить свои десять процентов комиссионных, отчаянно размахивал руками, выкликая цены.
Вещи, поступившие на торги в последний день года, свидетельствовали о горькой нужде их владельцев. Кто-то принес на продажу полотняное новогоднее косодэ для девочки лет двенадцати – желтовато-зеленого цвета, с крапчатым узором по подолу. Плотно подбитое ватой, на розовой подкладке и с еще не заделанными швами на рукавах, оно выглядело по-настоящему добротным и нарядным. «Кому косодэ?» – крикнул хозяин торгов. Кто-то купил его за шесть моммэ, три бу и пять ринов[290]. Одна только подкладка наверняка обошлась бывшему владельцу дороже.
Вслед за косодэ объявили торги на половину крохотной макрели, выловленной у берегов Танго. На нее тоже нашелся покупатель, тем более что стоила она всего два моммэ, два бу и пять ринов.
А вот москитную сетку так и не продали, хотя цена на нее выросла в ходе торгов с восьми моммэ до двадцати трех моммэ и пяти бу. Кто-то заметил:
– Нечего было выставлять эту сетку на продажу. Хозяину ее, видать, не так уж плохо живется, раз он до сих пор не отнес ее в закладную лавку и продержался до Нового года! – Это замечание было встречено дружным смехом.
Затем в руках хозяина торгов появился свиток из скрепленных между собой десяти листов вощеной бумаги с каллиграфическим текстом, под которым стояла подпись и печать исполнившего его мастера. Цену на свиток едва удалось поднять с одного до пяти бу.
– Да ведь этому свитку цены нет! – воскликнул хозяин торгов. – Посмотрите, здесь одной бумаги на три моммэ, не меньше!
– Бумаги там, может, и правда на три моммэ, – отозвался кто-то из толпы, – только вся она исписана. А кому нужна эта пачкотня? За нее и пять бу отдать жалко. Этот ваш каллиграф – исподних дел мастер, больше никто.
– Что вы хотите этим сказать? – не понял хозяин.
– А то, что так писать – все равно что исподники надевать. Любой мужчина нацарапал бы эти закорючки не хуже, – ответил тот же голос под хохот окружающих.
Не успел стихнуть смех, как для продажи с особой осторожностью, – товар-то хрупкий! – вынесли десять фарфоровых тарелок нанкинской работы, переложенных письмами известных куртизанок из Киото и Осаки.
