Будучи гражданкой страны, политическая и этическая культура которой поощряет и способствует усилению недоверия, страха и презрения к интеллектуалам (перечитываем Токвиля), страны с наиболее развитой антиинтеллектуальной традицией на планете, я отношусь к роли интеллектуалов не с такой томной усталостью, как мои коллеги в Европе. Нет, их «миссия» (как гласит ваш вопрос) не завершена.
Конечно, вряд ли следовало ожидать, что интеллектуалы в своем большинстве выступят против несправедливостей мира, становясь на защиту жертв, сражаясь с тираническим ханжеством. Большинство интеллектуалов так же склонны к конформизму – скажем, столь же неохотно протестуют против неправедных войн, – как большинство других представителей образованного сословия. Число тех, кто снискал интеллектуалам добрую славу – бунтарей, «голосов совести», – всегда было небольшим. Интеллектуалы, с полной ответственностью занимающие одну или другую сторону, выходящие за свои принципы на передовую (а не просто подписывающие петиции), встречаются гораздо реже, чем интеллектуалы, которые публично восхваляют ложные идеалы – осознанно или в силу бесстыдного невежества: на каждого Андре Жида, или Джорджа Оруэлла, или Норберто Боббио, или Андрея Сахарова, или Адама Михника найдется с десяток таких как Ромен Роллан, или Илья Эренбург, или Жан Бодрийяр, или Петер Хандке, и так далее.
Но могло ли быть иначе?
Хотя среди интеллектуалов встречаются люди всех мастей, включая националистов и религиозных деятелей, признаюсь, что меня привлекает именно мирская, космополитичная разновидность. «Безродный интеллектуал» – вот образцовая формула.
Под интеллектуалом я разумею «свободного» интеллектуала – человека, который, помимо его или ее профессионального, технического или художественного опыта, готов жить «жизнью разума» как таковой (а значит, защищает такой образ жизни).
Специалист может быть одновременно интеллектуалом. Но интеллектуал – это ни в коем случае не просто специалист. Человека можно назвать интеллектуалом, если он придерживается (или должен придерживаться) в беседе определенных принципов честности и ответственности. Это единственный незаменимый вклад интеллектуала в культуру: понятие дискурса, который перестал быть сугубо утилитарным, конформистским.
Сколько раз нам приходилось слышать за последние десятилетия, что интеллектуалы свое отжили или что имярек – это «последний интеллектуал»?
Как вчера, так и сегодня перед интеллектуалами стоят две задачи. Первая задача, образовательная, состоит в развитии диалога, в поддержке прав на выражение различных точек зрения, в скептическом восприятии высказываемых мнений. Последнее также подразумевает оппонирование лицам, для которых образование и культура сводятся к индоктринации идей («идеалов»), таких как любовь к своей стране или племени.
Вторая задача имеет характер противоборства. В течение двух последних десятилетий в развитых капиталистических странах наблюдаются устрашающие перемены в моральных установках. Отличительный признак этих изменений – дискредитирование всех форм идеализма, альтруизма как такового, высоких норм каждого рода, культурных и нравственных. Повсюду получает распространение идеология тэтчеризма, а средства массовой информации, призванные стимулировать спрос и потребление, проецируют некие идеи ценного и ничтожного, в соответствии с которыми люди во всём мире должны себя понимать. Так, интеллектуалов ожидает сизифов труд по олицетворению (и отстаиванию) норм мышления и дискурса, отличных от нигилистического мировоззрения, присущего СМИ. Под нигилизмом я понимаю не только нравственный релятивизм, не только сужение интересов, что мы наблюдаем среди образованной публики повсеместно, но и сравнительно недавнюю и еще более пагубную разновидность нигилизма, который воплощен в идеологии так называемой культурной демократии, – ненависть к превосходной степени, восприятие достижений как чего-то «элитарного», дискриминирующего.
Нравственный долг интеллектуала не бывает однозначен, потому что существует более чем одна «высшая» ценность, и могут возникнуть обстоятельства, при которых не соблюдаются все принципы, что безусловно олицетворяют собой благо, – то есть обстоятельства, при которых две ценности могут оказаться несовместимы.
Например, понимание истины не всегда облегчает борьбу за справедливость. И может показаться, что во имя достижения справедливости истину целесообразно подавить.
Хочется, чтобы не приходилось выбирать. Но если выбор (между истиной и справедливостью) необходим – как это, увы, случается, – интеллектуал, мне кажется, должен выбирать истину.
Увы, к такому выбору интеллектуалы (причем интеллектуалы, движимые лучшими побуждениями) склоняются крайне редко. Когда интеллектуал занимает ярко выраженную позицию, за порог, как правило, выставляют именно истину, во всей ее сложности.
