Под ударением полностью

Прежде чем участвовать в маршах или подписывать петиции, неплохо бы помнить, что, каковы бы ни были наши симпатии, мы не имеем права на публичное выражение мнения, если только не были в этом месте, не испытывали или не наблюдали непосредственно и на протяжении продолжительного времени – страну, войну, несправедливость, всё, о чем собираемся писать.

В отсутствие такого знания и опыта предписано одно – молчание.

Что касается самонадеянности – она хуже наивности – великого множества интеллектуалов, которые открыто занимают позицию по общественно значимым вопросам и выступают за коллективные действия в отношении стран, совершенно им неизвестных, никто не высказался по этому поводу лучше, чем один из наиболее скомпрометированных интеллектуалов ХХ века – Бертольт Брехт (который уж точно знал, о чем говорил):

1997

Я отправилась в Сараево в середине июля 1993 года, чтобы поставить В ожидании Годо, не столько потому, что мне всегда хотелось режиссировать пьесу Беккета (хотя мне действительно этого хотелось), сколько потому, что идея спектакля дала мне практическую причину вернуться в Сараево и провести там достаточно времени – месяц или больше. Я провела там две недели в апреле и приехала снова, тронутая судьбой многострадального города; некоторые из горожан стали моими друзьями. Но я не могла оставаться простым свидетелем: ограничиваться встречами и визитами; дрожать от страха или чувствовать себя отважной; испытывать тоску; вести душераздирающие разговоры; негодовать; худеть. Если мне суждено было вернуться, я должна была что-то сделать.

Современный писатель не может жить, считая, что главная его задача – донести до мира весть. Новости сообщат и без него. Многие превосходные иностранные журналисты (большинство из них выступают за интервенцию, как и я) сообщали о лжи вокруг конфликта в Боснии и о бойне уже с начала осады, однако решение западноевропейских держав и США не вмешиваться остается неизменным, тем самым играя на руку сербскому фашизму. Я не питала иллюзий, будто моя поездка в Сараево с целью поставить пьесу окажется хотя бы настолько полезной, насколько полезной могла бы оказаться, скажем, поездка врача или инженера по водным системам. Мой вклад совсем небольшой. Но из трех вещей, которые я умею делать, – писать, снимать фильмы и режиссировать в театре, – только театральная постановка, как я смела надеяться, была бы создана и предназначена сугубо для Сараева, представлена городу и его жителям.

В апреле я познакомилась с молодым театральным режиссером Харисом Пасовичем, уроженцем Сараева, который покинул город после окончания учебы и заслужил репутацию театрального деятеля, в основном в Сербии. Когда сербы развязали войну в апреле 1992 года, Пасович уехал за границу, но осенью, во время работы над спектаклем Сараево в Антверпене, решив, что не может оставаться в безопасном изгнании, он сумел пересечь границу, миновав патрули ООН, и под выстрелами сербов вернулся в замерзающий, осажденный город. Пасович пригласил меня на свою постановку Град – коллаж декламаций с музыкальным оформлением, отчасти на основе текстов Константина Кавафиса, Збигнева Герберта и Сильвии Плат, с участием двенадцати актеров. Он поставил спектакль за восемь дней. Теперь он готовил гораздо более масштабную постановку, Алкесту Еврипида, после которой один из его студентов (Пасович преподает во всё еще функционирующей Театральной академии) намеревался ставить Аякса Софокла. Однажды Пасович спросил меня, не буду ли я заинтересована в том, чтобы вернуться через несколько месяцев и поставить в сараевском театре пьесу.

Более чем заинтересована, ответила я.

Мне хотелось добавить: «Позвольте подумать о том, что я могу сделать», но он уже продолжал: «Какую пьесу?» Поддавшись минутной браваде, я сделала выбор, на который, может быть, не решилась и в результате долгих размышлений. Пьеса Беккета, написанная более сорока лет назад, кажется созданной для Сараева.