Картина Хаукгеста описывает мир, в котором абстрактный порядок государства, коллективной жизни (представленной гигантским пространством) настолько незыблем и успешен, что допускает игру, присутствие миниатюрных элементов, представляющих сугубо личное творческое начало. Общественный порядок не имеет тиранической природы. Священному и торжественному не нанесут ущерба проказы или несерьезные нарушения. Величественную главную колонну в Новой церкви не повредит граффити, так же как расположенную чуть в стороне от центра колонну на картине де Витте не разрушит помочившийся на нее пес. Реальность обладает запасом прочности, она не хрупкая. Граффити – элемент очарования в этой величественной визуальной среде, не несущий ни оттенка угрозы, никак не предвещающий бурю неприличных или нечитаемых подписей взбунтовавшихся подростков, каракулей, грызущих фасады памятников и бока автобусов в городе, где я живу. Современные граффити суть выражение неуважения, да, но главным образом бессильное утверждение собственной личности – я тоже здесь живу. Каракули, отображенные на картинах церковных интерьеров авторства голландских мастеров, немы; они не выражают ничего, кроме собственной наивности, трогательной детской неумелости. Детский рисунок на колонне с полотна Хаукгеста ни к кому не обращен; он, так сказать, непереходен. Даже начертанные красным инициалы «GH» кажутся вполне случайными.
На этой картине представлено дружелюбное пространство, без раздоров и агрессии. Грандиозное и одновременно невинное, оно порождено легкой меланхолией. Церковные интерьеры противоположны руинам, на которых сосредоточились поиски возвышенного в следующем столетии. Развалины гласят: вот наше прошлое. Интерьер церкви гласит: вот наше настоящее. (Именно потому что красота церкви была предметом местной гордости, эти картины находили заказчиков и покупателей.) Теперь – сохранилась ли церковь в целости, как Новая церковь в Делфте, или нет – ее интерьер также гласит: это наше прошлое. Тем не менее, даже будучи размещены в храмах меланхолии, а именно в великих музеях старых мастеров, таких как гаагский Маурицхёйс, эти полотна несут нечто большее, чем элегическую мечтательность. Сколько бы я ни была привязана к меланхоличным формам пространства, как на итальянских архитектурных эскизах XVIII века, особенно с римскими развалинами, к образам великих природных руин (вулканы) и лабиринтообразным помещениям (гроты), я также утешаюсь строгими, холодноватыми миниатюрами с изображением общественных пространств – мастерскими полотнами голландцев XVII века. Кто не испытает удовольствия при мысли о мире, в котором общество терпимо к мелким нарушителям, совершенство – не идеал, а ностальгия вполне добровольна?
1987
Модернистские задачи и вольности, ныне переживающие упадок, стали источником благоразумной сдержанности, с которой виднейшие художники говорят о собственном искусстве. Представляется неуместным или наивным разглагольствовать о картинах или присваивать им явную «программу». Довольно теорий, описывающих идеальный способ живописи. А коль скоро увядают доводы «за» и «против», исчезает и провокационность. Приличия предполагают, что артистам надлежит говорить несколько скованно и бросать в сторону многозначительные взгляды, если уж их вызвали на разговор. Таким образом удастся дополнить почтенную крепость модернистского вкуса, белую стену картинной галереи, последним редутом осажденного модернизма – белым разумом живописца. Вдумчивые собеседники (следует отличать от косноязычных) могут иметь веские основания для настороженности, тревоги, нехватки слов.
В первой половине века наиболее отзывчивые к искусству авторы могли предварить словесное изложение восхищения художественными творениями утверждением, что суть живописи
В 1932 году Поль Валери написал (это первая фраза
Если ограничить каждое искусство присущими только ему средствами выражения, ни о чем невозможно будет рассказать, перенести в другой медиум. Живопись, подобно музыке и танцу, невербальна; что видите, то и получаете. «Если произведение искусства не оставило нас без слов, оно немногого стоит» (вновь Валери). Однако же мы не приемлем
