Под ударением полностью

Множество картин соотносятся с «заграницей», как это раньше называлось, с местами чудесной праздности, уже освященными великими живописцами прошлого, которые мы не устаем посещать: Индия, Италия, Франция, Марокко, Египет. Времена года в экзотическом оперении: плоды земли, пальмы, соблазнительно раскрашенное небо. Домашние удовольствия в зарубежных интерьерах. (В постели в Венеции, а не в постели в Лондоне; художник не путешествует один.) Любить, есть, смотреть искусство, ходить за покупками, пересекать взглядом водные пространства. Место пребывания обусловливает ненасытность взгляда и предпочтение одомашненного – сады и террасы, а не леса и горы. Оттенки чувственного, уютного туризма – званые ужины, ночные прогулки, заветное искусство, памятные визиты – смело утверждают идею наслаждения.

Однако названия отражают наслаждение и по-другому – посредством именования погоды, времен года, времени суток. Самая распространенная погода – дождь; время года – неизменная осень; если упоминается время суток, то обычно это закат – время, которое не только представляет собой самый богатый красками эпизод в будничном существовании большинства людей, но и занимает важное место в словаре меланхолии.

«Закат», «осень», «дождь», «после…», «прощаясь…», «в последний раз…» – названия свидетельствуют, что на все удовольствия, когда они оформлены, даже театрализованы, как акты памяти, ложится глубокая тень размышлений.

Ходжкин, возможно, часто находится в пути, но не как созерцатель (импрессионистский проект). Вместо созерцающего – вспоминающий. Оба естества – путешественника и собирателя – настояны на элегическом чувстве.

После закрытия магазина, Моя последняя поездка в Париж, Когда мы ездили в Марокко? Прощание с Неаполитанским заливом… многие названия сосредоточены на времени («после»), на осознании конечности.

Искусство, сотканное из чувства отличия, чувства триумфа, чувства сожаления.

Если во многих картинах воздается дань чувствам и ощущениям, которые рождает Венеция, то это потому что сегодня город окончательно превратился в эпоним чувства утраты (каким не мог быть для Тёрнера).

Дело не в том, что писать картины эта «северная» натура может, лишь получив импульс экзотичного или южного.

Но, быть может, этому художнику предписано путешествовать.

Путешествие обостряет, дарует свободу ненасытному глазу (и другим чувствам). Художнику необходима разлука с домом. А затем ему нужно вернуться домой – рассмотреть накопленное.

В принципе, художник может сотворить картину из всего, что он прожил, сделал и увидел. Опыт создает невыносимо сильное побуждение писать – и порождает не менее острое чувство тревоги.

Путешествия, дерзкое ощущение выхода за собственные пределы, могут служить как фильтром, так и стимулом. Они организуют желание рисовать. Они сообщают ритм, а также необходимую паузу.

Важно не смотреть так, чтобы видеть слишком много. (Воспроизводить нечего.) Следовательно, Ходжкин не делает набросков, не фотографирует, не выполняет ничего очевидного, чтобы запечатлеть в уме сцену или интерьер, или пейзаж, или лицо, – вместо этого он полагает, что образ, накопив достаточную эмоциональную и изобразительную тяжесть, сам пророет нору в памяти.

Способность чувствовать – как способность видеть.

Достойно изображения то, что остается и преобразуется памятью. Вещи, которые выдержали испытание длительными размышлениями и бесчисленными актами пересмотра. Картина – результат аккреции множества решений (или слоев, или мазков кисти); над некоторыми картинами работают годами, чтобы определить точную плотность чувства.

При внимательном разглядывании следов, которые кисть Ходжкина оставляет на поверхности, можно испытать чувство, будто кто-то предсказал маршрут кисти, начиная с первого, порождающего всплеска чувств. Отличительные формы на картинах Ходжкина читаются как словарь сигналов циркуляции, столкновения и переориентации желания.

Иногда создается ощущение, будто потоки цвета выплеснулись на раму. Иногда же сама рама наступает на картину, утолщается, удваивается, будто пытаясь сдержать то, что сдержать невозможно. (Широкие вертикали Снимка – как границы просцениума или створки ворот; толстая овальная рама Любовного письма сжимает, стесняет сердце, что лежит, пульсируя, в центре.)

Рама учреждает пределы, не дает упасть за край мира.

И рама же дает выход эмоциям.

Она делает возможными амбициозные замыслы Ходжкина, искусную населенность и сжатость его высказываний. Ходжкин осознал, что, если картина достаточно плотная, она может развиваться в двух направлениях, поддерживая и проникновенность текстуры, и большую эмоциональную выразительность. (Вюйар и опера, так сказать.)

Венеция: впервые, вновь. Воображая воображаемое. Когда вам хочется увидеть Венецию снова, а вы ее видели много раз, поднимающейся из моря, возможно, зимой, полупустынной, то вы цените именно то, что она совсем не изменилась.