Под ударением полностью

Танцовщики – путешественники, «поедатели пространства» (фраза Чайлдс), употребляющие данное им пространство структурированным, исчерпывающим образом. (Ранний сольный спектакль дидактического характера, Особая катушка (1973), в котором Чайлдс двадцать раз пересекает сцену справа налево и слева направо, заканчивая движение в исходной точке, служит образцовой демонстрацией того, как используется пространство). Чем больше пространства, тем лучше. Танцовщики выстраиваются вдоль линии; их отношения имеют природу параллели или перпендикуляра. Танцовщики постоянно, без устали, куда-то направляются. Находясь в состоянии спешки, которая, впрочем, довольно бесстрастна, они никогда не останавливаются; хотя они могут удалиться со сцены, но делают это лишь для того, чтобы вновь ее населить. Когда танцовщики «выпадают», на их место встают другие.

«Классическая» традиция танца романтична, так что неоклассический язык танца должен быть, при условии надлежащей сдержанности, неоромантичным. (Сдержанность здесь уместна. Искусство романтизма в первую очередь замкнуто на себя и самокритично.) Игра призрака, тени, Doppelgänger в Танце. Пифагорейская красота Относительного спокойствия, с его аллегорической основой – четыре времени суток. (Общение со склонной к аллегориям эстетикой Уилсона и внутренняя близость некоторым разновидностям немецкого романтизма помогли Чайлдс отойти от тупикового пуританизма.) Во всём ее творчестве с 1979 года звучит эхо романтизма. В Танце, где предусмотрены две сольные части, одна в черном цвете («Танец № 2»), другая – в белом («Танец № 4»), как Одиллия и Одетта в Лебедином озере. В Доступном свете – когда Чайлдс входит в живой коридор, подобно Королеве вилис в Жизели. При первом представлении Доступного света – в июле 1983 года на Шатоваллонском фестивале танца – на открытом воздухе, без декораций, без балетных костюмов (танцовщики были одеты в дорожное платье), или же в первой части Относительного спокойствия хореография предстала в чистом виде. Это настоящий белый балет, хотя и без пачек.

Каннингем в 1952 году: «Для меня достаточно того, что танец – это духовное упражнение в физической форме, а увиденное – то, что есть. Я не думаю, что это слишком просто». Деликатный ритм, замысловатые конфигурации и темп Каннингема, управление вниманием зрителя через простое, безыскусное, необъяснимое, часто рассредоточенное присутствие, учреждает новую «норму сложного».

Чайлдс ставит собственные танцы отлично от хореографического замысла для остальной труппы. Как солист она позволяет себе более широкий спектр динамических изменений, больше развития в материале. В Танце два больших сольных танца, в Относительном спокойствии – один. В Доступном свете, который не разделен на части, Чайлдс преимущественно выступает как член ансамбля, а не как солист. Всё же она стоит особняком, будучи одета в белое, тогда как большинство танцовщиков – в красном или черном. Хотя здесь у нее нет сольного выхода как такового, и она не остается на сцене одна, она – единственный член труппы, который покидает сцену и возвращается. Все остальные остаются на сцене на протяжении всех пятидесяти пяти минут спектакля (за исключением небольшой паузы, когда музыка стихает и все десятеро покидают сцену, затем возвращаются). Со времени ранних сольных танцев, через темы отсутствующего или исчезающего исполнителя и вплоть до привилегированных появлений в Доступном свете сольное положение Чайлдс – строгое, иератическое, не вполне экспрессивное – знаменует собой как присутствие, так и отсутствие.

Тело, вытянувшееся в диагональ, есть поза обращения, приветствия, томления и стремления – жажды самого пространства. Сцена, какой бы большой она ни была, недостаточно просторна. В хореографии Чайлдс бесконечно большое пространство или территория проецируются на конечную по размерам сцену. Ее любовь к пространству порождает движения и структуры – среди них модальности повтора, – представляющиеся хореографическими эквивалентами аргументов Зенона (именуемых парадоксами) о природе движения, согласно которым, ввиду того что каждая линия бесконечно делима и состоит из бесконечного числа мер длины, причем каждая мера обладает некоей величиной, каждая конечная линия или пространство фактически бесконечно велико. Так, вопреки видимости, ни один движущийся объект не преодолевает никакого расстояния.