Ни в одном другом искусстве невозможно выявить сравнимый разрыв между тем, что мир думает о звезде, и тем, что звезда думает о себе самой, между панегириками извне и неустанным недовольством, снедающим изнутри. Степень и острота самокритики танцовщиков не просто случай расстроенных нервов (почти все великие исполнители – тревожные личности и мастера упреков в собственный адрес) и художественной совести – «профессиональной деформации». Это скорее неотъемлемая часть становления танцовщика. Судьба танцовщика – это и жестокая объективность в отношении своих недостатков, попытка встать на точку зрения идеального наблюдателя, более требовательного, чем любой мыслимый зритель, – бога танца.
Каждым серьезным танцовщиком движут представления о совершенстве – совершенной выразительности, совершенной технике. На практике это означает не то, что кто-либо достиг совершенства, а то, что планка исполнительского искусства всегда повышается.
У идеи прогресса в искусстве сегодня немного сторонников. Баланчин был величайшим балетмейстером в истории (непроверяемое предположение, которого уверенно придерживаются многие балетоманы, и среди них я), конечно, не потому что пришел после Новера, Петипа и Фокина и не потому что он – последний (или последний известный) мастер из этой породы. Похоже, что развитию танца присуще что-то вроде линейного прогресса – в отличие от других исполнительских искусств, в значительной степени зависящих от репертуара, таких как опера. (Превосходит ли Каллас Розу Понсель или Клаудию Муцию? Вопрос не имеет смысла.) Нет сомнения, что общий уровень танца в таких труппах, как Кировский балет[16] или Нью-Йорк Сити Балет (которые, вероятно, числятся как два лучших кордебалета в мире), а также мастерство, мощь и выразительность ведущих танцовщиков в сегодняшних великих балетных труппах (в ряд с двумя только что упомянутыми следует, среди прочих, поставить балет Парижской оперы, британский Королевский балет и Американский театр балета) намного выше, чем все, даже вызывавшие восторг балетные спектакли прошлого. Авторы, пишущие о танце, единодушны, что, за исключением нескольких бессмертных звезд, по сегодняшним меркам танец дягилевских Русских сезонов был в техническом плане весьма ограничен.
Повышение планки – функция чемпиона: значительное число людей обнаружили, что могут пробежать милю за четыре минуты, после того как это сделал Роджер Баннистер. Как и в спорте, достижения виртуозного исполнителя в балете поднимают планку для всех остальных. Именно это совершил Барышников, превзойдя всех танцовщиков современности, и не только тем, что может делать со своим телом (он, среди прочего, прыгнул в балете выше, чем кто-либо другой), но и зрелостью, и диапазоном своей выразительности.
Танец требует большей преданности и служения, чем любое другое исполнительское искусство или спорт. В то время как повседневная жизнь каждого танцовщика – это вечная борьба с усталостью, напряжением, естественными физическими ограничениями и теми, что обусловлены травмами (которые неизбежны), танец сам по себе воплощает энергию, которая во всех отношениях должна казаться безыскусной, непринужденной, полностью и в каждый момент времени подчиненной исполнителю. Лучезарная улыбка танцовщика – это не столько улыбка, сколько категорическое отрицание чувств, которые танцовщик в действительности испытывает, ибо в каждом большом свершении исполнителя присутствует некоторый дискомфорт, а часто и боль. В этом – важное отличие танцовщика от спортсмена, при том что у них немало общего (испытания, состязательность, краткость карьеры). В спорте старания и усилия не скрываются: наоборот, видимое усилие – часть зрелища. Публика ожидает увидеть и бывает тронута зрелищем спортсмена, зримо стремящегося вырваться за пределы выносливости. Репортажи с ведущих теннисных турниров или велогонки Тур де Франс, как и любой документальный фильм о спортивном соревновании (яркий пример:
Говорят, что танец – это порождение иллюзии: например, иллюзии невесомого тела. (Вообразим предельное распространение фантазма тела, лишенного усталости.) Но точнее было бы назвать танец постановкой преображения.
Танец означает одновременно пребывание в теле и выход за его пределы. Кажется, это более высокий порядок внимания, где физическое и умственное внимание сливаются воедино.
