Официально должности Кирстайна назывались так: генеральный директор Нью-Йорк Сити Балета (Нью-Йоркского городского балета) и президент Школы американского балета. Однако связь с танцем была лишь одним из аспектов его гениальности. Подобно Дягилеву, которого часто (если и не вполне уместно) упоминают при оценке роли и значения Кирстайна, последний начинал с интересных, яростно пристрастных вкусов во всех искусствах и литературе, будучи знатоком и носителем неуемной тяги к прекрасному и социальной энергии, а затем сосредоточился на танце. Великим законодателям вкуса нужен емкий замысел учреждения, которое можно было бы вылепить в соответствии со своими пожеланиями, своей волей. Дягилев, в раннем возрасте, задолго до Русских сезонов, начинал с журнала (Мир искусства). Кирстайн в конце 1920-х годов, еще будучи студентом Гарварда, основал журнал, великолепный журнал Hound & Horn («Гончая и рожок»), стремясь писать и открывать таланты, новые и забытые. Он мог бы сделать карьеру подобно другим исключительно прозорливым эстетам своего поколения, например, Артуру Эверетту («Чику») Остину и Жюльену Леви, которые использовали музеи и картинные галереи для прославления своих весьма разнообразных вкусов: музей или галерея – это антологическое учреждение, так же как журнал или издательство. Но у Кирстайна были средства, смелость и упорство, чтобы вложить всю свою страсть, всё художественное благочестие в институт, служащий одному гению. Только одному гению. В отличие от издательства или галереи, музея или журнала, учреждений, которые имеют неоценимое значение в распространении произведений, но не необходимы для их создания, танцевальная труппа – это живой организм, который вдохновляет и делает возможным творение, представляемое затем публике. Именно видение и упорство Кирстайна и его преданность искусству привели к созданию и гарантировали выживание самого великого танцевального ансамбля нашего времени, без которого не были бы поставлены большинство танцев величайшего хореографа, переезду которого в Америку способствовал Кирстайн.
Эти роли – законодателя вкуса и важнейшего партнера балетного гения – подразумевают служение, и Кирстайн был предан идее служения. Великолепная Движение и метафора и другие книги (и статьи), посвященные истории и идеологии танца, снискали ему репутацию известного автора. Впрочем, трепет восхищения читателю Кирстайна внушает именно удивительное качество его прозы. (Я исключаю его ранний роман и сборник стихотворений – они интересны главным образом только потому, что их автор – Кирстайн. В романе Наследье плоти автор вспоминает, что присутствовал на похоронах Дягилева в Венеции в 1929 году; Рифмы рядового, о военной службе во время Второй мировой, отражают любовь Кирстайна к армии.) Существенно важно, что, когда его деятельность на службе театра, который он основал и поддерживал на протяжении десятилетий, практически завершилась («Après moi, le Board» – «После меня – [хоть] дирекция» – цитировал Кирстайн Баланчина), его отношения с английской словесностью продолжились. Если отсчитывать с Hound & Horn, за плечами у него было более полувека сочинительства, и он писал всё лучше – более тонкую, звучную, насыщенную прозу. Я думаю о статьях, публиковавшихся в 1980-х годах в The New York Review of Books, в частности, о четырех потрясающих автобиографических очерках – триумфе эллиптической прозы и мучительной, экстатической чувствительности, – опубликованных в ежеквартальном литературном журнале Raritan. В 1991 году замечательная подборка эссе Кирстайна о разных предметах (фотография, живопись, кино, литература, танец и другие) была издана в сборнике Куда и откуда: антология Линкольна Кирстайна, а в 1994-м вышел сборник Мозаика: воспоминания, в который вошла часть материалов, ранее опубликованных в Raritan. Публикации или повторного издания ждут и многие другие материалы.
Сторонник систем идеального порядка, Кирстайн не раз выражал свою любовь к балету, видя в нем приверженность определенным духовным ценностям – возвышенному отрицанию личности. Но как влечение к обезличенному иногда выступает проявлением хорошего вкуса у сильной личности, так и рьяное влечение к идеально регламентированным сообществам – это, как правило, отличительная черта эксцентричного темперамента. Коллективное предприятие, которому Кирстайн посвятил жизнь, действительно иллюстрирует упомянутые идеалы: совершенную дисциплину, служение, преданность. Его собственная жизнь, как и жизнь каждой личности при ближайшем рассмотрении, обладает двойным смыслом. Жизнь и достижения Кирстайна служат образцовыми наставлениями в оригинальности – в том, что эксцентричность (включая то, что называется «трудным» характером) нередко становится духовной ценностью и предварительным условием истинной серьезности.
