Кентуккских вод прохлада ключевая!С четверкой сорванцов к речной волнеСпешит малыш, от зноя изнывая,Здесь лозы льнут к деревьям в тишинеИ у щеки лист лопуха ворситсяЛадошкой Навсикаи. Вновь во мнеСкупой слезинкой детство золотится,И, высохшие, ожили ручьиЛюбви и страха. Вновь былое длится,И дрозд, качнувший ветку в забытьи,Насторожил под деревом тюльпаннымПружину мокасиновой змеи…Тропа над плесом поросла бурьяном,С небес течет расплавленный свинец,И мы шагаем в полусне дурманном —Билл, Чарли, «ниггер» Лейн (его отецБыл врач), тиликавший на флейте ГарриИ Аллен — я — прославленный пловец.Сумах поник листвой, как на пожаре,Заждавшись подаянья облаков,И мы бредем в полуденном угареК воде, чей и в ночи не молкнет зов.Лейн закричал: «Передохнем немного!»И тут — глухою дробью — стук подков…Одиннадцать гнались по краю логаЗа тем, кто изнемог и был темнейЩербатых плит у старого порога.И как спешат подобием тенейЛунатики по скошенным карнизам,Когда инстинкт всех навыков верней,Мы очутились у реки и низомБрели, от страха проглотив язык,По узкой тропке над потоком сизым —Нам слух глазами стал. И вновь возникОтряд, но с ним не появился сноваТот, кто бежал. И я ослеп на миг,Увидев это воинство Христово —Позором изнуренные тела…Потом тропа вдоль берега крутогоПошла ровней и к бухте привела.Мы на песок присели сиротливо,Вода рябой прохладою влекла.Но, словно водоросли в час прилива,Зашевелились волосы, и весьПоджался я, услышав, как с обрываСлова скатились — горестная весть,Как будто горсточка земли упалаВ могилу: «Это мертвый ниггер здесь».Шериф, на явор опершись устало,Травинку отломил не торопясьИ, ковырнув в зубах, отметил вяло:«Мы опоздали», — нехотя склонясьНад Мертвецом остывшим, чью сорочкуКровь запятнала и сухая грязь.Слепень куснул удавленного в мочку.Шериф легонько голову носкомПодвинул, поместив ее на кочку.Друзья бежали под уклон гуськом,И я был рад их бегству. Вечерело.Подъехал всадник. Спешившись, рывкомЗа ноги потянул большое тело.Набросив петлю на ступни, шерифК луке веревку привязал умело,Труп изогнулся, будто был он жив,Напрягся — словно леска со стремнинойСражалась, уступая… уступив…Шериф бранился, но тому причинойБыл не мертвец, а пыль, ее потокНад кавалькадой, мчавшей по пустыннойДороге в городок. Я здесь не могОстаться дотемна! По теплой пыли,Босой, я припустил не чуя ног,Как жаба, прыгал через рвы, в бессильеХватая воздух ртом, а сам глядел,Как всадники к суду свой груз тащили —Труп, над которым, точно саван, рделЗакат, а пыль, клубясь, преображалаВ толпу три смутных тела. Я летел,И с каждым вздохом в грудь вонзались жала.Потом один стоял, а головаБезликая на площади лежала…Столь личная, когда была жива, —Отныне всем она принадлежала.Но плакала над нею лишь трава.
