Были они людьми, страдали, ходили в длинных глухих сюртуках с золотой цепочкой и при часах.С дагерротипов глядят они пристально взглядом сурового осужденьяИли с картин, написанных маслом, и, кто мог знать, сколько боли в глазах,Которые строго теперь отмечают наши печальные заблужденья.Некоторые составляли петиции, слог Джефферсона: призыв и протест.И патриота знавали позу: левая за спину или опущена долу,Правая к негодованию Господа громко взывала, подъемля перст.Был всегда дедушка-просветитель, приверженный истинному глаголу.Некоторые отдавались учебе, греков читали, отправясь в лес,Или живого искали эпоса в собственных подвигах и морали,Будь это Нестор[102], в свино-таверне погром учинивший, как Ахиллес.Когда Сэм Хаустон[103] умер, на перстне одно лишь слово: — Честь — прочитали.Их чада, рассеиваясь, летели, как зерна проса в сырую прель.Жены их, выброшенные, как ветошь, в дальних углах умирали где-то.Говорили «Мистер» невесты-жены, не понимали, что значит постель,Утром стыдились, шелк обожали, носили ключи от буфета.— Умрем в окопах, если потребуется, — Бауи из Аламо сказал.И умер, левой стопой вперед — еще в броске, в продолженье жеста:Голова запрокинута, глаза сужены, палец на лезвии, вниз кинжал.— Великий джентльмен, — сказал Генри Клей. Смотри портрет Бенжамина Веста.Или возьмите тех безымянных, от которых вообще ни портретов нет,Никаких медальонов, ни перстней с печатью, хотя поломанный и заржавелый,На чердаке или так, на земле, длинный Дечерд валяется много лет;Или желтая Библия, Слово Божье, им служившая правдой и верой.С ангелами боролись иные — и пали возле амбара с зерном.Бились со зверем в себе и обманом, зная, что путь к торжеству заказан.И также пали, кто с пеной кровавой у рта, со сломанным кто ребром.Как сладко слезы текли! Бродили по темной стране со старым рассказом.Некоторые процветали, имели черных рабов и акры и ели на серебре,Но помнили крик совы, вспоминали, как в сумерках пахнет паленым медведем.Любили семью и друзей и терпели так долго, как можно в этой дыре, —— Но деньги и женщины — разорение, махнем в Арканзас? — Ну что же, едем!Один из моих был земельной акулой или как пухлый какой фолиантС подмоченной славой. «Большой и бесформенный, как мешок с картошкой или фасолью,Перекинутый через седло. Знает мало, но проницательный», — говорят.Так из истории он выезжает с толстой шеей и тонкой ролью.А этот с Шилохом воевал, стал странен, как он, ночами скрипку терзал.Ребята Техасом его изводили. — Будь проклят он, нет ничего там! — но, вздорный,В фургоне умчал, чтоб всем доказать, и, если хотите, свое доказал,Когда через год — Будь проклят Техас! — опять вернулся к блевотине чернойИ умер, и умерли все, и мертвы, и голоса их звенят из тьмы,Как последний сверчок морозной ночью, в траве затерянный, и едва лиНам о выборе нашем они расскажут, умоляя лишь об одном: чтоб мыИх старую, их прожитую жизнь — хоть словом одним оправдали.Склоним же над прахом их в поздний час уши сердец своихИ, чему хотят они нас научить, постараемся научиться,И великодушно простим недостатки и даже величие их,Ибо дети мы их в человеческом свете и под сенью хранящей Господней десницы.
