Мы не вечно будем сеять, чтоб другиеурожай снимали золотой,тех, кто братьев травит нищетой,одобрять не будем мы, немые.И не вечно сны других сладкоголосойфлейтой будем нежить, услаждать,нам не вечно слезы проливать,ведь глаза — это не только слезы.Соболиная, звездная, хладнаяночь нужна, как и ночь непроглядная,и есть в мире цветы, что цвести не желаютна свету — только ночью они расцветают.Так мы прячем сердца в темные времена,высеваем, выхаживаем семена.
Однажды в Балтиморе,Когда я шел домой,Мальчишка увязался вдругПо улице за мной.Я был в то время лет восьми,А он — еще моложе.— Эй, черномазый! — крикнул онИ начал строить рожи.Я прожил в этом городеОт лета и до лета,Но из всего, что видел там,Запомнил только это.
Два парня, черный с белым, шли В обнимку парой дружной,Как золотой восход вдали, Как роскошь ночи южной.Глазел из ставен черный люд, А джентльмены, стоя,Грозились, что они уймут Таких, как эти двое.Они ж, не слыша эту речь, Прильнув один к другому,Шли весело под светлый меч Грозы навстречу грому.
Сказал я:да, поэты будут петь,взлетят их голоса, начнут греметь,поэзия начнет вливатьсякровью — в нацию,как вспышка молнии, врезатьсяв сердце нации.И против всех лишений и смертей,войны и горя,строфа к строфе, поднимутся дружней,чтоб взять за горлозасевших в цитаделях сволочей.Припомнив гнев и резкие акцентыстихов в защиту Сакко и Ванцетти,сказал я:здесь есть для поэтов повод,для тех, чей взор еще о солнце помнит,в чьих строкахвоедино сведенобесчестие и чести обостренье,что вызывают песню — как вино,волнующее душу менестреля.Бесспорно, я сказал,поэты будут петь. Но не слышно никого. Интересно — отчего?
Со свистом руки черных косарейострят косу. А наострив, скорейв карман трудяги прячут оселки —и тронулись, враскачку, напрямки.Вот черные лошадки в сторонекосилку тянут. Крыса на стерневизжит от боли, — хлещет кровь из ран.А сталь все дальше катит сквозь бурьян.