В следующие дни поводы для тревоги только множились, обоснованные и не очень (Рэйчел может быть замужем, и ее муж тоже придет; Рэйчел может быть зла на него; он может не решиться заговорить с ней), пока их все не затмил один главный страх – что Рэйчел не узнает его, не вспомнит, кто это. Взглянет безразлично, улыбнется вежливо и недоуменно и напрочь уничтожит всю легенду о главной любви его жизни. Этого он не вынесет. Надо, чтобы не узнать его стало невозможно. Он все сделает для того, чтобы выглядеть в точности, как в тот день. Вадик нашел какие-то фотографии своих первых месяцев в Америке. Парочку сделала Энджи, официантка из Эвенела. Почти на всех он был в этом жутком претенциозном твидовом пиджаке и плохо сидящих джинсах, купленных в Стамбуле. Вадик не сомневался, что был в этом пиджаке, когда встретил Рэйчел. Проблема в том, что нет уже того пиджака. Все из-за Седжян, это она поднимала Вадика на смех всякий раз, как он его надевал. Вообще, если подумать, Седжян лишила его очень многих дорогих сердцу вещей, взять хоть его пиджак, его футон, его лучшего друга. К черту Седжян! Он пошел и купил себе очень похожий пиджак в отличном секонд-хэнде на Бедфорд-авеню. Примерил – ну просто идеально, так же нелепо, как на фото. Фигура и лицо за восемь лет не слишком изменились. Он не поправился. Вадик уже почти успокоился, как вдруг опять накатила паника – борода! За это время он так часто то брил ее, то отращивал, что уже не мог вспомнить, что было, когда он только приехал. На эвенеловском фото был с бородой, но совсем коротко стриженной. То ли только начал отпускать, то ли это остатки недавно сбритой. Вадик посмотрел в зеркало – сейчас у него выросла роскошная бородища, но, может, из-за нее его будет трудно узнать. Он сел и прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться и вспомнить себя в свой первый день в Штатах. Хоть убей не помнил. Только два человека могли тут помочь: Сергей и Вика. С Сергеем он не разговаривал и уж точно не хотел спрашивать Вику. В конце концов Вадик решил, что оставит компромиссный вариант. Он отправился в барбер-шоп и попросил подстричь бороду совсем коротко. Голое лицо в зеркале вызвало новую волну паники, но что сделано, то сделано.
В пятницу он начал одеваться за два часа до назначенного времени. Но надо было убедиться, что второй извод пиджака хорошо сочетается с компромиссной бородой. Вроде порядок. Вадик поехал на метро до пересечения Четырнадцатой улицы и Второй авеню, потом прошел пару кварталов до Четвертой, повернул на запад в сторону синей неоновой вывески “КГБ” и поднялся на один пролет в бар. Было только без четверти семь. Бар пустовал. Вадик заказал пива и сел за темный липкий столик в углу. С выкрашенных в красный стен на него пристально смотрели портреты Ленина. Висели и красные советские флаги. Военный плакат со злобной красной женщиной со вскинутой рукой сообщал, что Родина-мать зовет. В музее его родного города тоже был такой плакат. Рядом с витриной со стреляными гильзами. Красная женщина была, по-видимому, Родиной-матерью. Вадик помнил, что до смерти перепугался, когда ребенком увидел этот плакат. Но кому-то вот он казался таким клевым, что можно и в баре повесить. Вадик попивал вторую бутылку, когда на сцену протиснулся писатель, высокий пухлый мужчина в мокрой от пота рубашке. Он откашлялся в микрофон, давая понять, что приступает. В зале немного прибавилось народу. Но Рэйчел не было. Вадик пытался слушать писателя, но не понимал ни слова. Писатель потел все больше. Он то и дело вытирал ладонью лоб и нос. У него тряслись руки, и машинописные листки дрожали и шелестели. Иногда он не мог разобрать напечатанное и тогда извинялся и перечитывал предложение заново. Ну разве он может быть хорошим писателем? А что если да? Что если он – непризнанный гений, которому трудно читать свои произведения перед публикой?
