В то лето Хепберну много раз приходили на ум строки из книги Бытия, повествовавшие о том, как Иакову пришлось дважды по семь лет служить отцу Рахили, чтобы получить ее в жены; молодой человек пытался ободрить себя мыслью о том, что постоянство патриарха в конце концов было вознаграждено. После бесплодных попыток порадовать Сильвию книгами, бутоньерками и красивыми дополнениями к ее нарядам – типичными подарками тех дней – Филип решил развеселить ее другим способом. Настало время сменить тактику, ведь девушку явно утомляла необходимость благодарить кузена при каждом его визите. Отец и мать Сильвии обрадовались первым признакам ее нетерпеливой капризности, посчитав их предвестием возвращения к жизни, которую они вели до того, как ее привычный ритм нарушило появление Кинрейда; главный гарпунер разонравился даже Дэниелу, которого стали раздражать громогласные причитания Корни из-за гибели человека, к которому у их дочери якобы были чувства. Если Дэниел и хотел, чтобы Кинрейд ожил, то в первую очередь для того, чтобы Корни увидели, что гарпунер наведывался в окрестности Монксхэйвена ради бледной и тихой Сильвии, а не ради Бесси, чьи стенания по поводу безвременной кончины Чарли выглядели так, словно она больше страдала от того, что лишилась возможности выйти замуж, чем из-за любви к погибшему.
– Если он действительно за ней ухаживал, – говорил Дэниел, – то был таким мерзавцем, что мне бы хотелось, чтобы он ожил только для того, чтобы его повесили. Но я не думаю, что Кинрейд за ней увивался; у девчонок Корни и на уме, и на языке одни возлюбленные; стоит мужчине переступить порог их дома, как одна из них обязательно попытается женить его на себе. Да и мать их не лучше: Кинрейд держался с Бесси вежливо, как и должен парень держаться с девушкой, – а она поднимала из-за этого такой шум, словно они со дня на день должны были пойти к алтарю.
– Я не оправдываю Корни, – отвечала Белл. – Но Молли Корни, что теперь зовется Молли Брантон, говорила нашей Сильви об усопшем так, словно он когда-то был ее ухажером. А дыма без огня не бывает, так что вполне вероятно, что он был из тех парней, которые постоянно волочатся за какой-нибудь девицей, а то и за двумя-тремя одновременно. Но посмотри, как не похож на него Филип! Готова поспорить, он никогда не думал ни о ком, кроме нашей Сильви. Жаль, что он так старомоден и нерешителен.
– Ага. А в магазине, как я слышал, дела идут весьма славно. Да и в общении Филип стал гораздо приятнее. Перестал читать свои зубодробительные проповеди; сидит теперь со стаканчиком да помалкивает, пока говорят люди поумнее.
Такими были беседы супругов в те дни. Филип завоевывал расположение Дэниела, что также было шагом на пути к сердцу Сильвии; девушка не знала, что отношение ее отца к Кинрейду изменилось, и воспринимала его нежность к ней как знак почтения к ее утраченному возлюбленному и сочувствие ее потере; она и помыслить не могла, что Дэниел начал воспринимать гибель ветреного моряка как благо. Робсон же характером во многом был подобен ребенку. На него сильно влияло происходившее здесь и сейчас, а вот о прошлом он быстро забывал. Он слишком часто действовал импульсивно, впоследствии сожалея об этом; однако старый фермер ненавидел горевать, и потому печаль не сделала его мудрее. Но, несмотря на многочисленные недостатки, в Робсоне было нечто, внушавшее искреннюю любовь к нему и дочери, которую он баловал, и жене, которая в действительности была умнее его, но которая, как он искренне верил, повиновалась ему во всем.
Любовь к Сильвии научила Филипа быть тактичным. Он понял: чтобы понравиться жившим на ферме женщинам, следует проявлять как можно больше внимания к проживавшему рядом с ними мужчине; с Дэниелом Филип был не слишком близок, однако в ту осень все время думал о том, как бы ему понравиться, ведь всякий раз, когда молодой человек делал что-то приятное отцу Сильвии или развлекал его, на лице девушки появлялась улыбка и она становилась дружелюбной. Тетушка Филипа всегда и во всем его поддерживала, однако при виде радости на лице мужа она и сама делалась необычайно радостной. И все же к своей цели Филип продвигался довольно медленно; перед сном он, вздыхая, часто повторял: «Семь лет и еще семь». Во снах ему часто являлся Кинрейд, то боровшийся с вербовщиками, то плывший на стремительно приближающемся к берегу корабле; гарпунер стоял на палубе в одиночестве; Филип видел его суровое лицо, на котором была написана жажда мести, и просыпался, охваченный страхом и угрызениями совести.
