С наступлением осени начали возвращаться китобойные суда. Однако этому сопутствовала мрачная тревога, а не веселый праздник, во время которого счастливые домочадцы встречали храбрых мужей и неустрашимых сыновей, деньги тратились без счета, а радости людей, уверенных, что они заслужили право вволю погулять на берегу после шести месяцев вынужденного воздержания в море, не было предела. В другие времена люди щеголяли бы в красивых новых зимних нарядах и, каждый в меру своих возможностей, проявляли бы гостеприимство; торговцы выставляли бы в витринах лучшие товары, а в пабах было бы не протолкнуться; по улицам гуляли бы веселые разговорчивые моряки. Вокруг котлов для вытапливания китового жира сновали бы работники, причалы были бы заставлены бочками, а на верфях толпились бы капитаны и члены команды; теперь же лишь немногие, соблазнившись высоким жалованьем, со зловещим видом крались к себе на работу по переулкам, держась поближе друг к другу, выглядывая из-за углов и страшась звука приближавшихся шагов так, словно занимались чем-то незаконным, а не честным трудом. Большинство моряков носили с собой китобойные ножи и готовы были пролить кровь нападавших при попытке насильно их завербовать. Магазины почти опустели; покупалось только самое необходимое; мужчины не рисковали выходить за подарками для жен, возлюбленных или детей. Пабы держали соглядатаев на случай приближения вербовщиков; их разъяренные посетители пили и торжественно клялись отомстить; выпивка вызывала в них не глупую веселость и говорливость, но самые отчаянные, наихудшие страсти, которые таятся в человеческой душе.
Над йоркширским побережьем, казалось, повисло проклятье – над его землей и обитателями. Люди украдкой занимались повседневными делами, а глаза их были полны ненависти и подозрения; в адрес трех роковых кораблей, стоявших в неподвижности на якоре в трех милях от Монксхэйвена, летели проклятия. Когда Филип впервые услышал от одного из своих покупателей, что три военных судна в угрожающей неподвижности маячат на сером горизонте, его сердце сжалось и он даже не осмелился спросить, как они называются. Ведь если один из них «Алкестида», если Кинрейд отправит весточку Сильвии, если сообщит ей, что жив, любит ее и хранит верность, если Сильвии станет известно, что Филип не доставил ей послание от ее возлюбленного, – каковы тогда будут его шансы завоевать не то что ее любовь, но хотя бы уважение? Софистика была забыта, и страх разоблачения пробудил в Филипе чувство вины; вдобавок, несмотря на болтовню и беспечную клевету, молодой человек не мог отделаться от чувства, что Кинрейд был совершенно серьезен, когда произносил исполненные страсти слова, которые молил передать его возлюбленной. Интуиция подсказывала Филипу, что, со сколькими бы девицами гарпунер ни флиртовал до этого, его чувство к Сильвии было истинным и пылким. Хепберн пытался убедить себя: все, что ему было известно о прежней жизни Кинрейда, указывало на неспособность того к постоянству в отношениях; этим Филип и успокаивал свою совесть до тех пор, пока, спустя пару дней после того, как он впервые услышал о трех судах, ему не удалось наконец выяснить, что они называются «Мегера», «Беллерофонт» и «Ганновер».
Тогда молодой человек начал осознавать, сколь маловероятно, чтобы «Алкестида» задержалась у этих берегов на несколько месяцев. Она, несомненно, уже давным-давно ушла и, скорее всего, присоединилась к другим кораблям у какого-нибудь военного форпоста. И кто мог знать, что случилось с «Алкестидой» и ее командой? Она могла вступить в битву, а если так…
Прежние предположения покинули Филипа, поскольку казались невероятными, а вместе с ними исчезли и угрызения совести. И все же бывали дни, когда людей охватывал страх перед вербовщиками – до такой степени, что никто не говорил и, наверное, даже не думал ни о чем другом. Во время таких приливов всеобщей паники у Филипа также возникали опасения, что Сильвия догадается: отсутствие Кинрейда вовсе не означало, что он умер. Впрочем, подумав как следует, Хепберн отбрасывал такую вероятность. В день исчезновения Кинрейда военных кораблей у побережья не видели, а если и видели, то никто об этом не говорил. Вот если бы он пропал этой зимой, все были бы уверены, что его захватили вербовщики. Да и об «Алкестиде» Филип, несмотря на все свои опасения, ни разу не слышал. Вдобавок он считал, что ферму его тетушки разговоры о вербовщиках обходят стороной. Но однажды вечером ему пришлось убедиться в обратном. Дэниел как раз беседовал с Кестером в хлеву, и Белл, дождавшись, когда Сильвия уйдет на маслобойню, отвела племянника в сторонку.
