– Во имя всего святого, Филип, не начинай разговоров о вербовщиках. Мой муженек просто одержим ими. Он говорит о них так, что можно подумать, будто у него руки чешутся, чтобы их убить. Его просто трясет от гнева и ярости, и по ночам ничуть не лучше. Дэниел вскакивает с постели, осыпая вербовщиков такой бранью и проклятиями, что я иногда начинаю бояться, как бы он меня саму не прибил по ошибке. Прошлым вечером он и вовсе заговорил о Чарли Кинрейде, сказав Сильви, что гарпунщика, по его мнению, тоже могли утащить вербовщики. А она опять расплакалась.
– Кто знает, возможно, так и было на самом деле? – невольно вырвалось у Филипа.
В следующее же мгновение он понял, что сказал, и ему захотелось откусить себе язык. Впрочем, на смену этому чувству пришло облегчение: угрызения совести, донимавшие молодого человека, стали слабее.
– Что за вздор, Филип! – ответила тетя. – Когда исчез Кинрейд, этих страшных кораблей вообще никто не видел. Скатертью ему дорога. Сильви начала понемногу справляться со своим горем; даже мой муж говорил, что, захвати вербовщики такого человека, как Кинрейд, он все равно бы удрал, ведь о его ненависти к ним всем было хорошо известно. Так что он либо сбежал бы – а об этом мы обязательно прознали бы, ведь Корни поддерживают связь с его родней в окрестностях Ньюкасла и до сих пор за него переживают, – либо, как говорит мой муженек, предпочел бы повеситься или утопиться, лишь бы не поступать против собственной воли.
– А что говорит Сильви? – спросил Филип тихим хриплым голосом.
– Что говорит Сильви? Что она вообще может говорить; она все время рыдает да повторяет слова отца, что Кинрейд в любом случае мертв, ведь он ни за что не ушел бы в море с вербовщиками. Она слишком хорошо его знала. Сильви очень высокого мнения об этом человеке; она считает его смельчаком, который делает что хочет. Думаю, она увлеклась им, услышав о стычке на борту «Счастливого случая», когда Дарли убили, ведь, не вступи Кинрейд в бой с вербовщиками с военного корабля, она сочла бы его слабаком. Так что она скорее предпочла бы, чтобы он утонул, и смирилась бы с тем, что никогда больше его не увидит.
– Тогда пусть она и дальше так думает, – произнес Филип и, желая успокоить необычайно взволнованную тетушку, пообещал, что будет всячески избегать разговоров о вербовщиках.
Однако исполнить это обещание оказалось сложно, ведь Дэниел Робсон, как и сказала его жена, был словно одержимый. Он едва ли мог думать о чем-либо еще, пусть даже сам иногда уставал от собственных навязчивых мыслей и желал бы выбросить их из головы. Сам он, разумеется, был слишком стар, чтобы представлять для вербовщиков интерес, да и сыновей, которые могли бы стать их жертвами, у него не было; но страх перед ними, который Робсону удалось преодолеть в юности, похоже, вновь овладел им, несмотря на возраст, а со страхом пришла и пламенная ненависть.
После прошлогодней болезни жены Дэниел почти перестал пить. Благодаря врожденной стойкости он, в сущности, никогда по-настоящему не напивался, однако в тот год на полях работы не было, а желание узнать последние новости о действиях вербовщиков гнало его в Монксхэйвен почти ежедневно; слухи же большей частью стекаются в пабы, так что количество выпитого, вероятно, лишило Робсона здравомыслия, приведя к зацикленности на вербовщиках. Быть может, именно таковым было психологическое объяснение того, что люди впоследствии называли одержимостью, ставшей для Дэниела роковой.
Паб, который предводители действовавших в то время в Монксхэйвене вербовщиков выбрали для встреч (или, как говорили в тех краях, «рандивусов»), был паршивым кабаком, задний двор которого выходил на причал, расположенный ближе всего к открытому морю. С двух сторон этот поросший травой и покрытый плесенью двор был огорожен крепкими высокими каменными стенами; с двух других сторон оградой ему служили стены самого заведения и пустовавших пристроек.
