Выбор вербовщиков пал на этот кабак по двум причинам: во-первых, он находился в отдалении, но в то же время довольно близко к устью реки; во-вторых, владелец заведения, Джон Хоббс, был неудачником, которому, казалось, не везло во всем, за что бы он ни брался, и потому его переполняла зависть ко всем, кто был успешнее, чем он, коей сопутствовала готовность взяться за любое дело, сулившее хотя бы мимолетный успех. В число домочадцев Хоббса входили его жена, ее племянница, исполнявшая обязанности служанки, и работник – брат Неда Симпсона, зажиточного мясника, который когда-то был увлечен Сильвией. В отличие от успешного брата работник Симпсон катился под откос, так же как и его хозяин. Ни Хоббса, ни его нельзя было назвать совсем уж плохими людьми; сложись их жизнь иначе, они, возможно, были бы такими же порядочными и совестливыми, как и их соседи; даже теперь они, будь плата одинакова, скорее взялись бы за доброе, чем за злое дело; однако даже небольшой суммы оказалось достаточно, чтобы заставить их изменить мнение. В их случае знаменитая максима Ларошфуко была особенно верна: собственные невзгоды заставляли их злорадствовать при виде бед, постигших их друзей. В происходившем им виделась рука судьбы, а не неизбежные последствия безрассудных или опрометчивых решений. Потому, когда командовавший вербовщиками лейтенант предложил им внушительную сумму за то, чтобы они разместили в «Моряцких объятиях» его людей, Хоббс и Симпсон просто не смогли устоять. Сам офицер поселился в лучшей комнате облупившегося строения, переиначив заведенные в кабаке порядки на свой лад. Не будь родственники Хоббса и его работника столь известными в городе, зажиточными людьми, народная нелюбовь обернулась бы для них той зимой куда более серьезными последствиями. Люди, обсуждавшие их и в церкви, и на рынке, отказывались с ними знаться, даже несмотря на то, что оба теперь носили хорошую одежду, какой у них не было уже много лет, а их ворчливость и нелюдимость сменились почти елейной вежливостью.
Каждый человек, способный понять царившие в те дни в Монксхэйвене настроения, осознавал, что ситуация в любой момент может взорваться; некоторые, вероятно, даже удивлялись, что взрыва пришлось ждать так долго, ведь до февраля все сводилось лишь к отдельным вспышкам гнева, вызванным спорадическими действиями вербовщиков, хватавших одиноких моряков то за пределами города, то в самом его сердце. Казалось, они боялись спровоцировать всеобщую враждебность вроде той, из-за которой им пришлось бежать из Шилдса, и пытались расположить к себе жителей – настолько, насколько это было возможно. Офицеры вербовочной службы и трех военных кораблей часто наведывались в Монксхэйвен, щедро тратили деньги, демонстрировали дружелюбие ко всем, кого встречали, и старались добиться расположения хозяев домов, куда их пускали, вроде членов магистрата и приходского священника. Однако, несмотря на положительные стороны подобного положения вещей, оно не приближало их к цели, поставленной службой вербовки, а потому был сделан более решительный шаг, и случилось это тогда, когда в городе было полно ходивших в Гренландию моряков, которые съехались в Монксхэйвен, чтобы, не афишируя своего присутствия, вновь наняться на корабли, что по закону предоставило бы им защиту от вербовки.
Одним субботним вечером, 23 февраля, когда из-за сильного мороза и пронзительного северо-восточного ветра люди сидели по домам, их испугал звон пожарного колокола, как будто призывавшего на помощь. Колокол этот находился в рыночной конторе, расположенной на пересечении Хай-стрит и Бридж-стрит. Какое-то здание, возможно, один из навесов с котлами для вытапливания китового жира, охватило пламя, и соседи, зная, что в городе нет ни запасов воды для тушения огня, ни пожарных насосов, со всех ног бросились на подмогу. Мужчины, хватая шапки, выскакивали на улицы; жены бежали следом: одни – чтобы накинуть на спешивших мужей какую-нибудь теплую одежду, другие – испытывая смесь страха и любопытства, которая толкает людей к местам бедствий. Торговцы, дожидавшиеся сумерек, дабы отправиться домой под покровом темноты, при отчаянном сигнале пожарного колокола тоже возвращались, ведь он звонил все сильнее и сильнее, так, словно опасность с каждой минутой возрастала.
Люди бежали друг возле друга, и в глазах их читался немой вопрос: «Где это?» Однако ответа ни у кого не было, и горожане продолжали нестись к рыночной площади, откуда все так же доносился металлический звон пожарного колокола.
