Тусклый свет масляных ламп, лившийся с примыкавших улиц, лишь делал темноту, царившую на заполненной народом рыночной площади, более отчетливой; оттуда доносились голоса множества людей, задававших вопросы, но не получавших ответов. Тех, кто стоял возле рыночной конторы, начало охватывать странное чувство страха. Колокол вверху все так же звонил, однако оказалось, что дверь заперта; никто не говорил, зачем их позвали и куда им нужно идти. Горожане находились в самом сердце таинственных событий, но ничего не могли понять! Их безымянный страх обрел форму, когда с восточной части Бридж-стрит, откуда все еще продолжали прибывать люди, донесся крик: «Вербовщики! Вербовщики! На нас напали вербовщики! На помощь! На помощь!» Значит, звон пожарного колокола был ловушкой. Людей заманили в западню, воспользовавшись их лучшими чувствами. Это было все равно что варить козленка в молоке его матери. К полнейшему смятению прибавилось какое-то тяжелое чувство, заставлявшее собравшихся прорываться во все стороны, кроме той, где происходила стычка; свист тяжелых кнутов, глухие удары дубинок, стоны и рычание раненых или разъяренных горожан раздавались во тьме с ужасающей отчетливостью, особенно для тех, чей слух обострился от страха.
Несколько человек, запыхавшись, нырнули в узкий темный проход, чтобы восстановить силы и продолжить бег. Какое-то время они лишь тяжело пыхтели и отдувались. Ни один не понимал, кто стоит рядом с ним; жестоко обманутые в лучших чувствах, люди были исполнены подозрений. Первого заговорившего сразу же узнали по голосу.
– Это ты, Дэниел Робсон? – спросил его сосед.
– Ага! Кто же еще?
– Не знаю.
– Будь я кем-то другим, я предпочел бы оказаться пареньком весом стоунов в восемь, не больше. Чуть не помер от этого бега!
– В жизни не видел такого позорища. Кто вообще после этого придет тушить пожар, скажите на милость?
– Я вот что скажу вам, парни, – произнес Дэниел; он немного отдышался, однако все равно говорил отрывисто. – Мы повели себя, как кучка трусов, позволив вербовщикам с легкостью уволочь ребят!
– И правда, – согласился кто-то.
– Нас было сотни две, не меньше, – продолжил Дэниел, – а вербовщиков – человек двенадцать, не больше.
– Но они были вооружены. Я видел блеск их сабель, – послышался чей-то голос.
– Ну и что? – отозвался тот, кто бежал последним и теперь стоял у самого входа. – В кармане куртки, которую моя женушка накинула на меня, когда я выскакивал из дома, лежит китобойный нож, так что я вмиг выпустил бы им потроха, если бы этот проклятый колокол не трезвонил у меня над головой и я сообразил бы, что нужно делать. Двум смертям не бывать, а мы и так готовы были умереть, спасая людей из огня; но никому из нас не хватило ума попытаться спасти бедолаг, звавших на помощь.
– Их, наверное, уже увели в «Рандивус», – сказал кто-то.
– Но на борт до утра отвезти не смогут – прилив не позволит.
– У нас есть шанс, – озвучил Дэниел Робсон мысль, вертевшуюся в голове у каждого. – Сколько нас? – Наощупь он насчитал семерых. – Семеро. Однако если мы семеро поднимем город на ноги, то получим десятки людей, готовых штурмовать «Моряцкие объятия», и с легкостью спасем завербованных. Нас семеро, и каждый из нас – моряк; расходимся и приводим друзей к церковным ступеням; возможно, вербовщики будут не такими мягкотелыми, как мы, позволившие увести бедолаг прямо у себя из-под носа просто потому, что нас огорошил звон колокола, будь он неладен; уж я-то вырву ему язык еще до конца недели, помяните мое слово!
Стоявшие у входа согласно забормотали еще до того, как Дэниел закончил излагать свой план, и, держась в тени, зашагали прочь, каждый в своем направлении; большинство двинулось прямо к наиболее диким, отчаянным мореплавателям Монксхэйвена, ведь полная невзгод и постоянной тревоги зима наполнила их сердца жаждой мести гораздо более глубокой и яростной, чем предполагал Дэниел, призывая прийти на помощь завербованным. Для Робсона происходящее было подобно приключениям его юности, которую выпитый алкоголь временно вернул к жизни; он шел по улице, хромая из-за ревматизма, то и дело напоминавшего о себе, однако был полон предвкушения заварухи, которую сам должен был возглавить; Дэниел посмеивался над царившей в городе обманчивой тишиной: вербовщики в «Рандеву» даже не представляли, что их ожидает. Он тоже должен был собрать друзей – старых, но крепких, каким Робсон считал и самого себя.
