Из окон обоих этажей во двор летела мебель. Бились стекла, трещала древесина, и эти звуки, сопровождаемые криками, хохотом и бранью, привели Дэниела в невероятное возбуждение; позабыв об ушибах, он ринулся вперед, желая помочь остальным. План оказался столь успешным, что Робсон едва не потерял голову. Громогласно приветствуя продолжающееся разрушение, он пожимал руки всем вокруг; когда же погромщики наконец решили передохнуть, Дэниел воскликнул:
– Будь я помоложе, я бы разнес «Рандивус» в щепки и подпалил его. Вот тогда был бы повод звонить в пожарный колокол.
Сказано – сделано. Возбужденные люди были готовы на любую выходку; старые стулья, сломанные столы, всевозможные выдвижные ящики, разбитые сундуки – все это быстро и умело сложили пирамидой, а расторопный малый, едва услышав слова Дэниела, ринулся за раскаленным углем и уже нес его на лопате. Остановившись передохнуть, бунтовщики, будто дети, смотрели на неуверенно мерцавшее пламя, которое, взметнувшись на мгновение, едва не потухло; впрочем, уже в следующий миг оно побежало вдоль основания обломков и разгорелось по-настоящему. Рыжие языки костра, заплясав, взмыли ввысь и больше уже не ослабевали; собравшиеся вокруг люди торжествующе заорали и, ликуя, стали толкать друг друга локтями.
В какое-то мгновение они умолкли, и сквозь рев костра до Дэниела донеслось тихое мычание несчастной привязанной в хлеву коровы; оно было ему так же понятно, как слова. Прихрамывая, он вышел через опустевший, разгромленный паб на улицу и, обогнув здание, вновь оказался в переулке, куда выходил хлев. Корова металась, испуганная ревом, ослепительным светом и жаром костра; однако Дэниел, умевший успокаивать скот, всего за несколько минут накинул ей на шею веревку и осторожно увел животное подальше от страшного места. Робсон был все еще в переулке, когда Симпсон, работник из «Моряцких объятий», вылез из пустовавшей пристройки, где все это время прятался, и оказался нос к носу с фермером.
Лицо Симпсона побелело от страха и ярости.
– Вот, возьми свою животину, – сказал ему Робсон, – и отведи ее туда, где не слышно криков. Она ошалела от жара и шума.
– Они побросали в огонь все тряпье, какое у меня было, – выдохнул Симпсон. – Я никогда не был богат, а теперь и вовсе нищий.
– Что ж, не нужно было идти против своих и привечать вербовщиков. Сам виноват. И, будь я моложе, эту животину тоже некому было бы вывести, ведь я находился бы вместе со всеми.
– Это ты их науськивал… я слышал… И видел, как ты помог им вломиться внутрь; они никогда бы не додумались громить дом и жечь добро, если бы ты им этого не посоветовал.
Симпсон чуть не плакал. Однако Дэниел не понимал, что означала для бедолаги (хоть и проходимца, но нищего неудачника) потеря того немногого, что он имел; Робсон чувствовал лишь одно: гордость из-за того, что он, как ему казалось, сделал доброе дело.
– Ага, – ответил Дэниел. – Хорошо, когда у людей есть вожак с головой на плечах. Сомневаюсь, что кто-нибудь другой додумался бы разорить ваше осиное гнездо; для этого нужна врожденная смекалка, и немалая. Теперь вербовщики еще долго там не обоснуются. Жаль только, что мы их не поймали. Да и Хоббсу я хотел бы сказать пару слов.
– Хоббс кое-как сводил концы с концами, – произнес Симпсон с болью. – А теперь лишился всего, как и я.
– Да ладно тебе; у тебя есть брат, и он совсем не беден. А Хоббсу случившееся тем более пойдет на пользу; он выучил урок и в следующий раз не станет предавать своих. Вот, бери свою животину и пригляди за ней, а то у меня кости ломит. И лучше исчезни, а то парни разгорячились; если ты попадешься им на глаза, они не станут с тобой церемониться.
– Хоббс сам напросился; это он договаривался с лейтенантом и удрал с женой и деньгами; а я в одночасье оказался нищим на монксхэйвенских улицах. Что же до брата – он меня ненавидит. У меня было три кроны[57], хорошие штаны, рубашка и целых две пары чулок. Чтоб вам всем – вербовщикам, тебе, Хоббсу и этим безумцам – провалиться в ад!
– Успокойся, парень, – ответил Дэниел, ничуть не обидевшись. – Я не богач, однако вот тебе полкроны и два пенса; это все, что у меня есть, но вам с животиной на еду и ночлег сегодня хватит, да еще и останется тебе на стаканчик, чтобы утешиться. Я бы и сам не прочь выпить, но все отдал тебе, так что поковыляю-ка я домой к своей женушке.
Дэниел не привык испытывать какие бы то ни было эмоции в делах, которые не касались его лично, иначе вполне мог бы почувствовать отвращение к несчастному пройдохе, который, немедленно схватив деньги, рассыпался в слезных благодарностях к человеку, которого минуту назад проклинал. Впрочем, сильных чувств в душе Симпсона не осталось: он уже давно их израсходовал; там, где раньше были любовь и ненависть, теперь теплилось лишь вялое одобрение или неодобрение; этот человек думал только о себе, воспринимая чужие неудачи и успехи исключительно в свете их влияния на него самого.
