Медленно шагая домой по Хай-стрит, Дэниел видел, что многие двери, запертые хозяевами при виде несущейся по улице толпы, приоткрывались, и из них на темную дорогу струился свет. Вести об успешном спасении завербованных достигли ушей тех, кто еще пару часов назад пребывал в безнадежном отчаянии; кое-кто, выбравшись из темных углов на улицу, сразу же узнал Дэниела и, ринувшись к нему, принялся жать фермеру руку, осыпая его благодарностями: весть о том, что он был среди людей, спланировавших штурм, уже успела разнестись по городу; некоторые звали его пропустить стаканчик – предложение, от которого Робсону в других обстоятельствах сложно было бы отказаться; однако в тот миг из-за растущей тревоги и усиливающейся боли он мог думать лишь о том, как бы поскорее добраться до дома и отдохнуть. Но по пути туда Дэниел не мог избежать прикосновений и лестных слов людей, которые были для него целым миром и теперь смотрели на фермера как на героя; особенно запала ему в душу благодарность женщины, чей завербованный муж был спасен той ночью.
– Да будет, будет, – ответил ей Робсон. – Не нужно так горло надрывать благословениями. Твой муж сделал бы для меня то же самое, хотя, возможно, и не так ловко; но смекалка – это дар, и не стоит ею гордиться.
Дэниел продолжил путь домой и, добравшись до вершины холма, обернулся; впрочем, из-за хромоты и ушибов он шел медленно, и городские огни к тому времени уже успели погаснуть; лишь красноватое зарево поднималось над домами в конце длинной Хай-стрит, да зловещая жаркая мгла клубилась у склона холма над тем местом, где прежде был паб «Моряцкие объятия» – немое свидетельство свершившегося насилия.
– Вот и позвонили в пожарный колокол! – хохотнул Дэниел. – Не нужно было этому старому пустобреху нас обманывать.
Непривычно долгое отсутствие Дэниела не на шутку взволновало Белл и Сильвию. В рыночные дни он обычно приходил домой между восемью и девятью часами. Жена и дочь ожидали, что он будет пьян, однако это их не шокировало; Робсон пил не больше, чем многие их соседи, даже меньше некоторых: пару раз в год, если не чаще, те уходили в двух-трехдневные запои, а затем, истратив все деньги, возвращались домой с бледными, одутловатыми и слегка виноватыми лицами; получив нагоняй от жен, они становились достойными, трудолюбивыми трезвенниками – до тех пор, пока их вновь не одолевал соблазн. Однако в рыночные дни пили больше обычного, ведь всякую сделку или договор следовало «обмыть»; не важно, прибыл человек издалека или из близлежащих окрестностей, пешком или верхом, «теплый ночлег для людей и животных» (как в те дни принято было писать на трактирных вывесках) подразумевал щедрую порцию выпивки для первых.
Дэниел всегда одинаково объявлял о своем намерении выпить больше обычного. «Сегодня я как следует налакаюсь, женушка», – говорил он, после чего выходил из дома, невзирая на ее неодобрительные взгляды и звучавшие вслед советы избегать таких-то и таких-то собутыльников и смотреть себе под ноги на обратном пути.
Однако в тот вечер Робсон не сделал подобного предупреждения. Свеча, которую Белл и Сильвия поставили на подоконник, дабы указать ему путь через поля, – обычай, которому они следовали даже в лунные ночи вроде той, – горела в непривычный час; сидя по обе стороны от очага, мать и дочь поначалу были так уверены в его возвращении, что едва ли прислушивались. Белл дремала, а Сильвия рассеянно смотрела в огонь, размышляя о прошедшем годе и приближавшейся годовщине того дня, когда она в последний раз видела своего возлюбленного; девушка думала, что он погиб и лежит в морской пучине, в чью залитую солнцем гладь она всматривалась день за днем, безуспешно пытаясь разглядеть сквозь толщу воды черты, которые ей до слез хотелось увидеть хотя бы еще раз. Только бы узреть это ясное, красивое лицо, которое все больше стиралось из ее памяти с каждой попыткой его вспомнить; узреть, как он, волшебным образом пройдя по водам, ставшим ему могилой, ждет ее у перелаза в лучах закатного солнца, отражающегося в его прекрасных глазах, пускай бы даже он исчез в следующее мгновение; увидеть, как он сидит в слабом свете очага с краю кухонного стола, счастливый и беспечный, как раньше, болтает ногами и вертит в пальцах какую-нибудь из ее швейных принадлежностей. Сложив руки, девушка будто молила неведомую силу дать ей возможность увидеть его еще раз хотя бы на мгновение – чудесное, исполненное страсти мгновение. После этого она больше никогда не забудет его дорогое лицо.
Внезапно голова Бел упала на грудь, и женщина резко проснулась; Сильвия постаралась отбросить мысли об умершем, по которому она так тосковала, спрятав их в самом сокровенном уголке своего сердца.
– Отец опаздывает, – произнесла Белл.
– Уже девятый час, – отозвалась Сильвия.
– Но наши часы спешат не меньше чем на час, – заметила мать.
– Ага, однако ветер сегодня отлично доносит бой монксхэйвенских часов. Всего пять минут назад я слышала, как они пробили восемь.
