На следующее утро все встали поздно. К тому времени как дверь открылась, чтобы впустить в дом свежий утренний воздух, Кестер уже давно проснулся и хлопотал возле скота; впрочем, Сильвия все равно ходила едва ли не на цыпочках. Когда каша была готова, Кестера позвали в кухню завтракать вместе с семьей. В центре стола стоял большой деревянный поднос; в деревянных мисках было молоко. Каждый накладывал себе оловянной ложкой в процеженное свежее молоко нужное количество каши. Однако в то утро Белл велела Кестеру сразу положить себе столько каши, сколько он собирался съесть, и пойти вместе с миской наверх, в комнату к хозяину, чтобы составить ему компанию: Дэниел до сих пор лежал в постели, набираясь сил и постанывая всякий раз, когда вспоминал о своих болезненных ушибах. Впрочем, бо́льшую часть времени он думал о событиях прошедшего вечера, и Белл резонно рассудила, что новый слушатель облегчит его страдания тела и ума; и вправду, Дэниел очень обрадовался идее разделить трапезу с Кестером.
Осторожно взобравшись наверх с полной миской каши, Кестер уселся на лестничную ступеньку у порога спальни (в те времена не слишком умели рассчитывать уровни при строительстве) лицом к хозяину, и тот, полулежа в своей кровати под синим клетчатым одеялом, с охотой вновь принялся рассказывать; Кестер слушал его так внимательно, что порой даже забывал подносить ложку к открытому рту; он немигающими глазами глядел на Дэниела, живописавшего свои подвиги.
Впрочем, когда фермер рассказал о своих сражениях всем слушателям, находившимся поблизости, затворничество стало его тяготить, ведь в доме не было даже привычной суеты; и после обеда он, несмотря на то что его ушибы все еще ныли, заглянул в конюшню и отправился бродить по ближайшему к дому полю вместе с Кестером, обсуждая по большей части посевы и навоз; впрочем, Дэниел то и дело посмеивался, вспоминая самые забавные эпизоды вчерашнего вечера. Кестер наслаждался этим днем еще сильнее, ведь он не страдал от синяков, которые даже герою напоминали о том, что он состоит из плоти и крови.
Домой они вернулись уже в сумерках и застали там Филипа. В воскресенье Кестер привык ложиться как можно раньше, а зимой и вовсе отправлялся в постель до шести часов, однако в тот вечер ему было очень интересно услышать новости, которые Филип принес из Монксхэйвена, и он предпочел провести вечер вместе со всеми, расположившись на стуле, стоявшем между кухонным столом и дверью.
Когда Дэниел с Кестером вошли, Филип сидел так близко к Сильвии, как это позволяли приличия. Она выглядела равнодушной; неприязнь к кузену, некогда заставлявшая ее вести себя по-девичьи вздорно и дерзко, напрочь ее покинула. Теперь Сильвия была скорее рада видеть Филипа, ведь он вносил некоторое разнообразие в ее монотонную жизнь, полную мелких повседневных забот, ставших обременительными; от апатии девушку могла избавить лишь вспышка страсти. Сама того не осознавая, Сильвия впадала в зависимость от застенчивой преданности и постоянного внимания Филипа; он же, как это всегда случается с влюбленными, прежде без ума от ее живости и вспыльчивости, теперь был очарован томностью кузины, считая ее молчание еще более чудесным, чем слова.
Хепберн и сам пришел совсем недавно, проведя вторую половину дня в часовне; в дальнюю церковь никто из них не ходил: они были не слишком религиозны, а в тот день каждый размышлял о событиях прошедшего вечера. Дэниел тяжело опустился в свое стоявшее у очага любимое кресло с круглой спинкой; никто другой не посмел бы на него покуситься. Уже через пару минут он прервал приветственно-вопросительную речь Филипа рассказом о том, как прошлым вечером ему удалось спасти завербованных. Однако, к немому удивлению Сильвии – единственной, кто это заметил, – вместо восхищения и приятного изумления на лице молодого человека отразилась глубокая тревога; пару раз он, казалось, хотел перебить дядю, однако продолжал хранить молчание, как будто взвешивая слова, которые собирался произнести. Кестер, похоже, готов был слушать рассказ хозяина сутки напролет; прожив столько времени рядом, эти двое словно читали мысли друг друга, понимая собеседника с полуслова. Белл тоже гордилась подвигом, который совершил ее муж. Так что выражение лица и манеры Филипа взволновали лишь Сильвию. Когда Дэниел закончил свое повествование, вместо вопросов и похвал, которые он ожидал услышать, в комнате повисла тишина. Фермер с недовольным видом повернулся к жене.
– Мой племянник выглядит так, словно доходы от продажи булавок да побрякушек заботят его больше, чем рассказ о спасении честных людей, которых тендер навсегда мог увезти подальше от жен и детей, – сказал он. – Ему было бы все равно, если бы женщины с малышами оказались в работном доме или померли с голоду.
