Тут, похоже, и впрямь стало поспокойнее — канонада откатилась на другой конец города. Интересно, как долго мы сможем продержаться... Потому что за спиной река и отступать некуда. Как там звали древнего полководца, спалившего свои корабли?
— Аня, можно к тебе?
— Заходи.
— Поговорить надо.
— Садись, — я пожала плечами. В этой комнате сохранились остатки мебели — стол и пара табуреток. Кажется, в другой жизни это было кухней. Лешка осторожно устроился на краешке второй табуретки.
— Поговорить надо, — повторил он. Кажется, парень был сконфужен.
— Что случилось? — я взглянула на него внимательней. «А он изменился», — мелькнула нелепая мысль. Что же, все мы изменились — и явно не в лучшую сторону. Интересно — еще одна нелепость — про нас уже сплетничают? Поводов, наверное, масса, хотя причины нет. Он, может, и не прочь, да только мне не до того.
— Аня, тебя переводят.
— Куда?
— Видишь ли... твое личное дело все-таки дошло до заинтересованных людей. Будешь работать в госпитале. В столице. Врачей не хватает.
— Чушь собачья! — возмутилась я. — Врачей полно: четыре года, и вперед. Эка невидаль!
— Хорошо: лекарей не хватает. Наверху решили, что использовать высококвалифицированного специалиста в качестве снайпера — непозволительная расточительность.
Как ни странно, они правы. Единственная доступная человеку магия — магия исцеления. Хотя мы не зовем себя магами — мы лекари. Те, кто чувствует чужую боль, словно свою. Те, кто исцеляет наложением рук. Мы — элита. На нашем курсе меда — четыре человека. На предыдущем — ни одного. На следующем — двое.
— Я ничего не смог сделать.
— Не смог? Или не захотел? — прищурилась я.
— Аня, приказы не обсуждают.
— Значит, не захотел, — я усмехнулась. — Что ж, спасибо за трогательную заботу.
— Перестань! — рявкнул Алексей. — Как командир, я обязан проявлять заботу. В том числе о благе подчиненных. И о благе государства, как это ни глупо звучит. Особенно о благе государства. Потому что солдат — море. И таких, как я, — двенадцать на дюжину. А таких, как ты, — единицы. Тех, кто может покойника вытащить с того света.
— Из клинической смерти, — машинально поправила я. — Это любой врач может. Реанимация называется.
— Уймись! — снова рявкнул он. — Прекрасно знаешь, о чем речь.
— А ты? Знаешь, что делаешь?! — закричала я в ответ. — Я не хочу, понимаешь! Я ненавижу свой дар! Потому что от него никакого — ты слышишь — никакого проку! Потому, что тех, кого я хотела спасти, — нет! И сейчас я умею только одно — убивать!
— Аня...
— Да какого рожна ты вообще полез в мою жизнь? Командир! Заботник хренов!
— Аня, успокойся. Я представляю, что тебе пришлось...
— Ни черта ты не представляешь, — устало сказала я. И расплакалась.
Андрей, словно хороший летчик, всегда был «на вылете». В институте он учился уже десять лет, и конца этому не предвиделось. Два года из десяти ушли на службу в армии, остальные... Аэроклуб, клуб пулевой стрельбы, кружок фехтования. Новые интересы появлялись из ниоткуда и уходили в никуда. Иногда молодой человек вспоминал про учебу, восстанавливался в институте, а дальше все начиналось сначала. Любой уважающий себя мужчина должен разбираться в винах и оружии. Учеба в формулу «настоящего мужчины» не входила.
Анечка появилась в его жизни случайно. Она не была красавицей — невысокая, крепко сбитая, что называется, кровь с молоком. Серые глаза, веснушки на вздернутом носике, медная коса толщиной с руку. И неизбежная репутация зануды и зубрилы. На этом курсе их было четверо. Тех, кто после окончания обычного для всех студентов-медиков учебного дня шел на дополнительные занятия. Потому, что от лекарей, кроме знания обязательных для всех врачей дисциплин, требовалось еще и то, что все остальные называли даром. Глухому не выучить гамму. Обычным людям не понять, как, наложив руки, вылечить перелом. Вытащить из клинической смерти, когда обычные методы реанимации бессильны. Но за элитарность приходилось платить — как правило, личной жизнью. Потому что детей, обладающих даром, искали и отбирали лет с девяти. А потом начиналась учеба. И очень трудно поддерживать отношения с человеком, который в ответ на предложение встречи отвечает: извини, надо учить. Может, через пару недель? Впрочем, Ане такое положение вещей казалось естественным. Вот окончим институт, будет работа... а там поглядим. Все нормальные женщины выходят замуж и рожают детей — значит, все будет путем.
Конечно, они были знакомы — в небольшом институте все знают друг друга. Но в начале сентября, выходя из учебного корпуса, Андрей увидел впереди девушку с сумками. Сумки были огромными — под их тяжестью девушка передвигалась странной синусоидой. Почему-то парню стало неловко.
— Можно помочь?
Она оглянулась:
— Ой, здравствуй. Мне очень неудобно... но учебников в этом году что-то многовато.
В огромных — и как это он раньше не замечал — глазах были смущение и благодарность. Мелькнула нелепая мысль о
том, что теперь он понимает старые стихи о «взгляде прекрасной дамы». Андрей бодро улыбнулся, чтобы скрыть неловкость:
