– Что-то мне последнее время не везет. Остаешься за меня. Смотри, чтобы порядок был. Вернусь, проверю. И еще. Я сегодня трофей взял – немецкий автомат. Возьми себе. Это тебе мой подарок.
После того как санитары унесли старшего сержанта, к Вячеславу подошел Мишка, достал из-за пазухи немецкую фляжку.
– У меня тоже трофей имеется. Полная. Со шнапсом. Я попробовал.
– Когда же ты успел во время боя?
Мишка ощерился.
– Уметь надо. Давай по глоточку.
Не успели сделать по глотку, как рядом образовался лейтенант Осипович.
– Это что такое? Пьете во время боя! Дисциплину разлагаете! Мародеры! Сейчас же прекратить! Готовиться к отражению атаки!
Следующая атака немцев не заставила себя ждать. Артподготовка неприятеля длилась чуть более двадцати минут, оставив батальон, на позициях которого держали оборону разведчики, без связи с соседями и штабом полка. На этот раз помощи от поредевшей артиллерии было мало, поэтому двум танкам удалось достичь траншеи, где их взорвали гранатами и подожгли бутылками с горючей смесью. Еще один танк противника, ворвавшись на позиции артиллеристов, огнем и гусеницами уничтожил две оставшихся пушки. Его подожгли, но теперь в полку почти не осталось артиллерии, и это наводило бойцов на грустные мысли. Паламарчук сидел на дне траншеи и, взирая на тусклый диск луны, тихо и заунывно пел украинскую песню:
Сидевший рядом Авдейкин пихнул его локтем.
– Чего воешь, как волк оголодавший, тоску нагоняешь.
– Что-то муторно мне, Миша. Вчера вздремнул малость, и приснились мне батька с мамкой. Стоят у нашей хаты, зовут, проходи, мол, дюже мы соскучились по тебе. Их бандеровцы расстреляли из-за того, что мой старший брат – красный командир с тридцать девятого года, в финскую воевал, я – в Красной армии, а младший брат в партизаны подался, когда немцы пришли. С немцами и бандеровцы пришли. Хотя националисты у нас в Восточной Украине, я так думаю, еще до войны появились, вместе с теми, кого в тридцать девятом году, после присоединения Волыни и Галиции к Советскому Союзу, к нам переселили. Хотели, чтобы из тамошних крестьян сознательный рабочий класс получился. Да только вот не все западники эту власть приняли, особенно связанные с бандеровщиной. Затаились до времени, а как война началась, и немцы к нам, а за ними оуновцы, пожаловали, так головы сразу и подняли, из подполья повыползали. Новую немецкую власть они в некоторых городах с хлебом-солью встречали. К ним предатели всяких мастей присоединились. Из этих вот подлецов стали вооруженные отряды создавать. Они-то, псы злобные, и оставили меня без родителей.
Авдейкин вздохнул:
– Я вот тоже не знаю, живы ли мои родители. Их как в тридцать седьмом забрали, так больше о них ничего не слышал.
К разговору присоединился Скворцовский:
– А мне с отцом не довелось свидеться по причине его гибели вскоре после моего рождения, да и мать я совсем не помню.
Паламарчук снял трехпалые рукавицы, почесал щетинистый подбородок.
– У меня кроме братов еще две сестры были, одну немцы угнали на работы в Германию, другую обвинили в связи с партизанами, пытали и насиловали прямо дома. На глазах у ее двух малых детей… – Из груди Паламарчука вырвался сдавленный стон. – Потом и дитятей черед пришел… Их стали травить собаками, а сестре велели смотреть на это. Когда она стала отворачиваться, чтобы не видеть их мучения, эти изверги сказали: «Если не хочешь смотреть, как умирают твои дети, то мы тебе поможем»… Эти нелюди выкололи ей глаза, а потом отрезали груди и убили детей… – Василий нервно растер лицо ладонями. – Как их убивали, она уже не видела…
– Вот подлюки! – не выдержав, выругался Авдейкин.
После недолгого молчания Паламарчук продолжил:
– Я обо всем этом узнал в мае этого года. Наша часть наступала на Харьков недалеко от моего хутора, и мне удалось отпроситься у командира батальона повидаться с семьей. Только в нашей хате я никого не нашел. Да и сама хата была наполовину сгоревшая. Тогда соседи, те, кто еще оставались, и рассказали мне о том, что случилось… Я вернулся в часть, а потом немцы ударили в ответ, мы попали в окружение, пытались пробиться к нашим, но неудачно. Дальше плен, побег, специальный проверочный лагерь НКВД. Знал бы ты, сколько за это время пришлось мне перетерпеть и от своих, и от чужих. Издевательства, побои, голод. Даже картошку сырую приходилось жрать…
– Что же потом?
