Вокзал, забитый множеством людей, был подобен муравейнику, в здание ежесекундно входили и выходили демобилизованные военные с чемоданами, вещмешками, некоторые с велосипедами, аккордеонами, швейными машинками и гражданские с баулами, узелками, мешками. Оглушающий многоголосый гомон висел над платформой. Отовсюду слышался топот, мат, крики, детский плач, в эту какофонию время от времени врывались звуки гармони, поющие голоса, грохот вагонов и пронзительные гудки паровозов. Один из них медленно подполз к платформе, волоча за собой состав из теплушек и пассажирских вагонов. Суета увеличилась, когда он остановился. Кто-то торопился его покинуть, кто-то в него залезть, а кто-то пользовался этим, чтобы ловко прощупать чужой карман. Скворцовский боковым зрением заметил, как вихрастый худенький мальчишка ловко запустил руку в карман галифе зазевавшегося капитана и вытащил пачку папирос. Спрятать ее за пазуху воришка не успел, Вячеслав крепко ухватил воришку за запястье, забрал папиросы и умело впихнул пачку в карман капитана. Мальчишка дернулся, попытался укусить Скворцовского за руку, но попытка оказалась неудачной. Вячеслав тихо произнес:
– Не рыпайся, пацан. Будешь дергаться, сдам ментам. Иди за мной, я тебе плохого не сделаю.
Мальчишка подчинился. Вячеслав отвел мальца за угол вокзала, не отпуская руки, спросил:
– Есть хочешь?
Большие светло-карие глаза недоверчиво посмотрели на Вячеслава.
– Хочу.
Скворцовский отпустил руку мальчишки, сбросил с плеча брезентовый сидор, развязал лямку, достал банку тушенки, раскладной нож, алюминиевую ложку. Открыв тушенку, протянул новому знакомцу банку и ложку.
– Ешь.
Карманник сел на корточки, жадно набросился на еду. Скворцовский выудил из вещмешка буханку черного хлеба, отрезал ломоть.
– Возьми, с хлебом оно вкуснее.
Мальчишка схватил ломоть, впился в него зубами, откусил. Крошка упала рядом с сапогом Скворцовского. Мальчишка воровато поднял ее с земли, сунул в рот. Вячеслав смотрел на его темно-русые с рыжинкой давно не стриженные в колтунах волосы, грязные без обуви ступни ног, широкий не по размеру ношенный пиджак с закатанными рукавами, короткие штаны с дырками на коленях и чувствовал, как ком подступает к горлу. Память вернула его в интернат, в голодное безрадостное детство. Желваки заиграли на его лице от нахлынувших чувств. Уняв волнение, он спросил:
– Рассказывай, пистолет, давно по карманам шаришь?
Мальчишка шмыгнул носом, по-взрослому ответил:
– Не, как два месяца назад из дома для беспризорников сбежал, так и стал воровать.
– Значит, родителей нет.
– Нет. На отца похоронка в начале войны пришла, мамку мою во время бомбежки убило, а бабушка с голода умерла в Ленинграде. Потом и наш дом разбомбили. Я в соседнем доме, в брошенной квартире стал жить. Там-то меня и нашли, когда я от голода умирал. Меня оттуда вывезли, в детский дом определили, а потом я сбежал. Теперь вот здесь, щипаю.
– Один?
Мальчишка недоверчиво глянул на Вечеслава.
– Тебе зачем?
Скворцовский пожал плечами.
– Не хочешь, не говори. Я и сам в прежние времена по карманам шарил.
– Я заметил. Ловко ты папиросы капитану в карман впихнул. Он даже и не почуял.
Откровенность и доброе отношение породило доверие мальчишки к незнакомцу.
– Я тут прибился к мальчишкам на вокзале, они такие же, как и я, беспризорные. Вот и воруем. У нас старший есть, Паленым кличут, ему и несём то, что добыли, а он жратву вырученную от добытого поровну между нами делит. Себе, конечно, он большую часть оставляет, что-то на продажу барыгам, но зато голодным не останешься, в нашем деле ведь не каждый день фартит.
Вячеслав понимающе покачал головой:
– Понятно, а сколько тебе лет?
– Десять будет скоро.
– А звать как?
– Сеня. Арсений значит.
Скворцовского обдало жаром. Арсением звали друга отца Матошина, который стал ему вторым отцом, теперь пришёл его черед заменить мальчишке родителя. К тому же необходимо было вытаскивать маленького Арсения из преступного болота, в которое он сам угодил прежде и из которого его когда-то вытянул всё тот же Матошин. Решение созрело сразу. Вячеслав положил ладонь на хрупкое плечо мальчишки.
– Со мной поедешь?
Арсений осторожно поставил банку на выщербленный асфальт, сунул в неё ложку, медленно встал, внимательно, снизу вверх, посмотрел на Вячеслава большими умными глазами, опушенными длинными ресницами.
– А ты меня потом не бросишь?
Нервно сглотнув, Скворцовский хрипло выдавил:
– Не брошу.
На глазах Арсения блеснули слезы. Вячеслав схватил мальчишку, приподнял, прижал к себе.
Сзади раздался грубый голос:
– Слышь, военный, отпусти пацана, чего привязался.
Вячеслав медленно опустил Арсения на землю. Строго посмотрел на стоявших перед ним сорокалетнего мужчину с обезображенной зарубцевавшимся ожогом половиной лица и сухощавого парнишку лет семнадцати в клетчатой кепке и сером пиджаке.
– А вы кто ему будете?
Обожженная половина лица мужчины дернулась.
– Не твое дело, старлей. Сказано, отстань от малого.
Скворцовский догадался, что это тот самый Паленый, о котором говорил Арсений. Паленый глянул на мальчишку, мотнул головой.
– Канай за нами, Сеня.
