Чтобы все было по закону, с помощью селян сыграли скромную свадьбу, расписались, справили документы на усыновление Арсения. Только оставаться в селе Зинаида не захотела. Дом, где она жила с дедом, был разрушен во время боя, сам дед скончался в конце сорок четвертого, так и не дождавшись победы над супостатом. Вячеслав тоже стремился в родной город, где Матошин оставил ему квартиру. В селе жили недолго, у родственницы Зинаиды, которая на время предоставила им свой дом. Этот короткий промежуток их совместной жизни показался им счастливым сном, здесь они стали одной семьей, однако настало время уезжать. Перед отъездом вместе навестили могилу в центре села рядом с церковью, в которой были похоронены все, кто погиб в минувшем ожесточенном бою. Оттуда и отправились в далекий путь. Провожать их пришли почти все жители села. Председатель колхоза, однорукий фронтовик в линялой гимнастерке, с медалью «За боевые заслуги» на груди, сказал короткую речь:
– Здесь, перед могилой павших бойцов, от лица всех селян, хочу выразить безмерную благодарность тебе, дорогой Вячеслав Степанович, и твоим товарищам… Живым и погибшим. Хочу заверить, что мы всегда будем помнить ваш подвиг! Жаль, что не остаетесь, да еще и Зинаиду нашу забираете. Рабочих рук сейчас ой как не хватает. Со временем и хату бы вам отстроили. Ну, что ж, раз решили, значит решили. Рабочие руки сейчас по всей нашей истерзанной войной стране нужны. Добрый вам путь!
Из толпы селян вышла сухонькая пожилая женщина в сером платочке, подошла к Вячеславу, протянула узелок.
– Я вам тут пирожочков напекла в дорогу, примите. Больно вы на моего младшенького сыночка похожи. Он у меня единственный оставался. Старший умер от болезни, средний во время войны с финнами сгинул, а младшего немцы убили.
Скворцовский взял из рук старушки узелок, бережно обнял тщедушное тело, прижал к груди. Едва сдерживая подступивший к горлу ком, произнес:
– Спасибо, мать.
Вслед за старушкой к Вячеславу стали подходить и прощаться остальные селяне, пока их не остановил громкий окрик председателя:
– Заканчивайте прощание! Пора. Машина ждет.
Вскоре колхозная полуторка увозила по пыльной дороге семью Скворцовских в новую жизнь.
Вячеслав вышел в тамбур из душного пассажирского вагона, заполненного гражданскими людьми и военными, большинство из которых составляли демобилизованные фронтовики, в надежде подышать свежим воздухом, но здесь висело облако дыма от трофейных сигарет, папирос и самокруток, набитых махоркой. Чтобы не глотать чужой дым, Скворцовский решил затянуться своим. Он достал из пачки папиросу, дунул в мундштук, примял, сунул в рот, но вспомнил, что забыл коробку спичек на столике. Вячеслав обратился к стоящему рядом усатому старшине лет пятидесяти. Грудь солдата украшали медали «За боевые заслуги», «За отвагу» и орден «Славы» третьей степени. Заметил Вячеслав на правой стороне гимнастерки и нашивки – две желтые за тяжелые ранения и две красные за легкие.
– Браток, огоньку не найдется?
Старшина дал прикурить, спросил:
– С фронта давно ли, товарищ старший лейтенант?
– Да как в начале апреля этого года ранили под Кёнигсбергом, так и закончилась для меня война.
– Понятно. А мне повезло, до конца довоевал. Я же со своей двадцать восьмой армией, почитай, от Астрахани до Берлина дошел, а оттуда и до Праги. Почти три года в артиллерии. В ней победу и встретил. Эх, если бы ты видел, как мы ее, родимую, тогда встретили, когда немец капитулировал. Сколько стрельбы было, крика, радости.
Скворцовский улыбнулся:
– У нас в госпитале тоже радости по этому поводу не меньше было. Ребята раненые, кто на костылях, кто без руки, кто без ноги, а кто перевязанный с ног до головы в пляс пускались.
– Да-а, от такой вести как в пляс не пойти. Правда, почитай, перед самым окончанием войны мне едва с жизнью распрощаться не пришлось. Это уже после взятия Берлина случилось. Мы приказ получили в Чехословакию идти, мимоходом в городок немецкий вошли, а там никого кроме жителей. Ни наших войск, ни фрицев. Мы на малый передых остановились, чтобы дождаться тех, кто отстал, а заодно и перекусить малость. Я, как кашу есть стал, приметил, мальчишка лет четырнадцати мимо идет. Худой такой, лопоухий, голодными глазами смотрит, как мы трапезничаем. Дюже жалко паренька стало, я его подозвал, рядом посадил, мы его накормили. Он нам «данке шон» сказал, это большое спасибо значит по-немецки, и ушел восвояси. Через полчаса наша часть снова в путь двинулась. Тут-то и долбанули в наш расчет из окна соседнего дома из автомата. Бойцы огонь открыли, кто-то туда гранату кинул. Как потом оказалось, по нам стрелял тот самый мальчишка. Я, когда в дом забежал, откуда огонь вели, сразу его у окна увидел. Живот ему осколками от гранаты разворотило, вся каша, которой мы его накормили, наружу вылезла. Меня чуть самого наружу не вывернуло… Вот оно как получается. Мы к нему с добром, а он, стервец…
– Фашисты они и есть фашисты.
