Боль парня была Вячеславу знакома, ведь и он потерял человека, ставшего ему вместо отца. Кроме того, он знал, что такое терять боевых товарищей. Ему вспомнились слова зарезанного фронтовика: «Уберегла меня судьбина. Знать, суждено мне возвратиться». Вячеслав скрипнул зубами. «Не уберегла тебя судьбина, не суждено тебе возвратиться в родной дом! Эх, если бы я смог догнать убившего старшину гада!» Скворцовский с силой сжал кулаки до хруста в суставах. Ефрейтор не удержался, по-детски всхлипнул. Голос его задрожал:
– Мы из соседних сел, вот и возвращались вместе. Он говорит, мол, иди на вокзале место присмотри, а я покурю. Я и пошел. Потом слышу, кричат, что старшину зарезали, ну я бегом сюда, а он… У него же мать старуха, жена, детишек трое. Хотел дом новый поставить, старый в негодность пришел, пока воевал. Он даже письмо написал, что возвращается.
Ефрейтор заплакал. Скворцовский опустил голову, смотреть на плачущего солдата, прошедшего войну, с грудью, увешенной боевыми наградами, было тяжело. Милиционер подошел к ефрейтору, посмотрел на убитого, обратился к окружившим тело людям:
– Граждане! Свидетели среди вас есть?
Кто-то грубо толкнул ногу Скворцовского. Вячеслав посмотрел вниз. Мимо него на низкой тележке проехал безногий инвалид в линялой гимнастерке и тюбетейке.
– Я видел. Я свидетель, – крикнул инвалид, голос которого показался Вячеславу знакомым. – Я к нему сунулся было, чтобы куревом разжиться, может, еще чем, свой брат-фронтовик из жалости всегда чего-нибудь даст, а тут к нему трое подошли. Пацаны, лет по шестнадцать-семнадцать, может, немного старше, а с ними взрослый. Он и раньше здесь со своими дружками на вокзале ошивался, высокий такой, один глаз у него косит. Я у стеночки за дверью притулился, слушаю. Они у старшины курить попросили, он дал. Который старше, сказал, что тоже воевал, стал спрашивать, много ли старшина трофеев взял. Солдатик ему и отвечает, мол, есть маленько, мол, они тащили у нас, ну и мы у них, только, говорит, я за деньги, положенные мне за службу, подарки приобретал. Тот, что постарше, говорит: «Это хорошо, что за положенные», а потом слышу, вскрикнул старшина. Я из-за дверей выехал, он лежит, а эти шайтаны с его вещами наутек бросились. Мне-то безногому за ними не угнаться, а офицер за ними побежал. – Инвалид повернулся, ткнул в Скворцовского пальцем. – Вот он. – Глаза фронтовика расширились от удивления. – Командир!
Только теперь Вячеслав узнал в бородатом инвалиде бывшего бойца своего отделения Мансура Алабердыева. Скворцовский бросился к сослуживцу, упал на колени, обнял товарища.
– Татарин! Чертяка! Живой!
– Живой, только наполовину. Урезала меня война. Вот теперь скитаюсь. Кому я такой нужен.
– Ничего, все наладится. Я тебе пропасть не дам. Обустроюсь и тебя к себе домой заберу.
Милиционер похлопал по спине Скворцовского.
– Товарищ старший лейтенант, попрошу вас встать и дать показания. – Глянув на любопытствующих, громко сказал: – А вас, граждане, я попрошу разойтись…
В квартире Матошина, ставшей теперь жильем семьи Вячеслава, они оказались ближе к полудню. Ключ от квартиры находился у соседки, пожилой женщины Таисии Константиновны, но вместо нее дверь соседской квартиры открыла блондинистая дама в черном шелковом халате.
– Вам кого?
Скворцовский добродушно улыбнулся:
– Мне бы Таисию Константиновну.
Надменно бросив: «Она здесь не живет», – женщина попыталась закрыть дверь, но Вячеслав подставил ногу, не давая ей это сделать. Лицо дамы побагровело, она снова дернула дверь на себя, но поняв тщетность своих попыток, закричала:
– Вы что себе позволяете! Что вам надо! Саша, скорее иди сюда!
В прихожей появился здоровенный круглолицый детина лет сорока, в галифе и белой рубахе. Строго глянув на Скворцовского, спросил:
– Тебе чего, старший лейтенант?
– Мне бы Таисию Константиновну, ключ забрать.
– Какой ключ?
– От соседней квартиры. Раньше здесь жил Арсений Валерьянович Матошин, теперь она принадлежит мне.
– Хм. Понятно. Таисия Константиновна здесь теперь не проживает, а ключ я сейчас принесу.
В голосе мужчины Скворцовский прочитал скрытое недовольство. Через минуту детина снова появился в дверях. Отдавая ключ, извинительно произнес:
– Не обессудь, старший лейтенант, пока вас не было, я к вам квартирантов пускал, но на данный момент там никого нет, последние три дня назад съехали.
Вячеславу было неприятно, что в квартиру Матошина пускали посторонних людей, но он решил промолчать, чтобы не портить отношения с соседями, надеясь, что они будут добрыми, но прежде надо было наладить быт и устроиться на работу.
