Как ветеран минувшей войны он не смог пройти мимо. Вячеслав достал из кармана пачку «Беломора», в которой еще остались две папиросы и несколько мелких монет, всё, что у него отыскалось после праздничной прогулки с Арсением, положил в бескозырку. Бывший моряк перестал играть, осоловелым взглядом посмотрел на содержимое головного убора, скривил губы, пьяным голосом произнес:
– И это всё? Что, старший лейтенант, жалко инвалиду больше дать? А на смерть нас посылать вам было не жалко?! Теперь мы побираемся, а вы на парады ходите с иголочки разодетые.
Арсений потянул Вячеслава за руку:
– Пап, пойдем. Не слушай его.
Вячеслав и сам знал, что разговаривать с пьяным человеком занятие никчемное, а потому послушал сына.
Удаляясь от калеки, он услышал: «Будет и тебе вскорости не слаще моего! Еще попомнишь мои слова!» Вячеслав отогнал от себя мысли об инвалиде, глянув на окна второго этажа трехэтажного дома в центре города, где находилась их квартира, Скворцовский зашел вместе с Арсением в подъезд. На площадке он столкнулся с круглолицым соседом. Тем самым, у кого по возвращении в родной город брал ключ от квартиры Матошина. Сосед тоже был в военной форме с погонами майора. По исходившему от него запаху Вячеслав понял, что тот успел поднять рюмку в честь праздника, к чему решил приобщить и его. Растопырив руки, майор преградил им путь.
– О, сосед! С праздником тебя! Пойдем по маленькой пропустим за трудящихся. Отказа не принимаю, и вообще, как старший по званию приказываю зайти ко мне в гости, а то не по-человечески получается, живем рядом, а почти не общаемся.
Скворцовский посмотрел на Арсения:
– Сеня, иди домой. Начинайте обедать без меня, я чуть позже подойду.
Майор гостеприимно отворил дверь.
– Заходи, старший лейтенант, не стесняйся.
Трехкомнатная квартира соседа была обставлена дорогой мебелью, кругом стояли вазы, фарфоровые сервизы и статуэтки. Некоторые из вещей были похожи на те, что ему приходилось видеть в немецких домах и квартирах в Восточной Пруссии. На оклеенных голубыми обоями стенах висели большие зеркала, картины в резных рамках, настенные часы и ковры. Ковры лежали и на полу. В просторном зале, на большом массивном столе темного мореного дерева, застеленного темно-зеленой бархатной скатертью с желтой бахромой, стояли яства, каких Вячеславу не доводилось пробовать в своей жизни и от аппетитного вида которых он невольно сглотнул наполнившую рот слюну. На белых с золотой ажурной каймой фарфоровых тарелках были разложены аккуратно нарезанные ломтики истекающего жирком осетринного балыка, розовато-белого с тонкими мясными прослойками сала, желтоватого дырчатого сыра, соленые огурчики, кругляши краковской колбасы, источающие парок и дурманящий аромат куски отварной курицы. Посередине возвышались графин с водкой и бутылка коньяка. Майор отодвинул оббитый тканью стул с гнутой спинкой.
– Присаживайся, сосед. – Глянув в сторону кухни, крикнул: – Мариша, принеси гостю прибор.
Вместо ответа до зала долетели слова довоенной песни «Марш энтузиастов»:
Майор свел густые брови, рявкнул:
– Выключи ты эту тарахтелку, принеси прибор! Сказано, у нас гость.
Радиоточка замолкла, на кухне загремела посуда. Через минуту в зал с натянутой улыбкой вошла белокурая жена майора в знакомом Скворцовскому шелковом халате, поставив на стол тарелку и вилку, она поспешила выйти. Скворцовский сел. Майор достал стеклянную рюмку из серванта красного дерева с ажурной резьбой, поставил перед Вячеславом.
– Что пить будешь, старший лейтенант? Предлагаю коньяк. Такого, думаю, ты еще не пил. Изумительный, я тебе скажу, вкус.
За свою жизнь Вячеславу приходилось попробовать и самогон, и русскую водку, и немецкий шнапс, и крымские вина, но коньяк не довелось.
– Что ж, пусть будет коньяк.
Майор взял бутылку с темно-янтарной жидкостью, разлил по рюмкам, сев напротив, сказал:
– Давай за знакомство, а то ведь соседи, а как кого зовут, не знаем. Меня Борисом Дмитриевичем величают. Можешь просто Борисом звать.
– Меня Вячеславом зовут.
– Ну, вот и познакомились.
Чокнулись, майор выдохнул, медленно, смакуя, выпил содержимое рюмки, поставил ее на стол.
– Ты закусывай, Вячеслав, не стесняйся.
Скворцовский подцепил вилкой соленый огурчик, с хрустом откусил.
Майор усмехнулся:
– Кто же коньяк огурцом закусывает, коньячок под балычок хорошо идет, – Борис расстегнул пуговицы на кителе, налил ещё. Следующий тост выпили за здоровье Сталина. После него Вячеслав собрался уходить, но сосед удержал.
– Нет, я тебя просто так не отпущу, – разливая коньяк по рюмкам, торжественно произнес: – Давай за праздник, за трудящихся, за первое мая и за скорую годовщину победы над Германией!
Вячеславу пришлось выпить, но майор его отпускать не собирался. Рюмки наполнились снова. Борис, вперив в Скворцовского захмелевший взгляд, продолжал говорить:
