– Лады. Ты, похоже, меня искал, чтобы вместе на дело ходить? Что, на заводе спину гнуть неохота? То-то и оно. Мне такие люди нужны, а то у меня под рукой только два пацана осталось. Чижика помнишь?
– Помню.
– Со мной. Большой стал, чтобы по форточкам лазать. К тому же на деле руку повредил, вот ко мне и прибился.
Вячеслав вспомнил, как один из не пойманных им на вокзале преступников пел песню «Чижик-пыжик». А ведь сразу и не пришло на ум, что форточник Витька Парфенов любил после удачного дела её напевать.
Володька Косой продолжал:
– Гуня и Чугун тоже со мной были, только Гуню менты шлепнули, когда мы на дело ходили. Потом узнал я, что нас Чугун легавым сдал, потому и пошел, Иуда, следом за Гуней. Так что ты, браток, в масть нарисовался. Разведчик – это что надо. В разведке, как и в воровском деле, надо уметь скрытно двигаться, метко из волыны шмалять и перышком писать.
– Ты, я приметил, им пишешь хорошо.
Косой насторожился:
– Где это ты приметил?
– На вокзале, когда ты старшину завалил. Я вот что еще узнать хотел. Инвалида ты куда дел?
– Стукача этого в реке утопил, так же как и Чугуна. Только что-то я не дотумкаю, какое тебе до него дело?
– Дело мое такое, что инвалид этот – мой боевой товарищ, и я тебя искал не для того, чтобы дела твои поганые творить, а чтобы за него с тобой полный расчет произвести, заодно и за старшину, у которого трое детишек сиротами осталось и мать старуха.
– Он бы по-хорошему свое добро не отдал, – правая рука Косого скользнула за пазуху пиджака, он отпрыгнул назад, выхватил нож. – Так, значит, это ты за нами бежал?
– Я. – Скворцовский шагнул к противнику.
Косой ударил снизу, целясь под правое нижнее ребро, туда, где находилась печень. Вячеслав отшагнул правой ногой назад, резко отбил скрещенными вниз предплечьями вооруженную ножом руку и, захватив её, отвел вправо. Последующий за этим удар ногой в пах и загиб руки заставил противника со стоном согнуться и выпустить нож, который Скворцовский, тут же перехватив, всадил в почку Косому. Оттолкнув его от себя, он бросил нож в мутную лужу, в которую следом повалился и сам хозяин. Надвинув кепку поглубже на глаза, Скворцовский быстро зашагал в сторону дома, где ждали Зинаида и Арсений. Моросящий сентябрьский дождь быстро смывал его следы и чувство вины за совершенный поступок. До войны, когда главарь их банды Пономарь совершил похожее убийство, Вячеслава терзали угрызения совести, но сейчас он почти не испытывал раскаяния за содеянное. На Косом была кровь ни в чём не повинных людей, и на них он бы не остановился, если бы не случилось этого преступления, которое Скворцовский не считал таковым…
Время шло, забывалось совершенное им убийство Володьки Косого, уходили в прошлое фронтовые будни, заживали раны, налаживалась жизнь, Страна Советов восстанавливалась, после длительной и разрушительной войны, со времени окончания которой прошел почти год, наступила мирная весна сорок шестого.
Вячеслав, надевший в честь первомайского праздника военную форму и награды, возвращался с Арсением после демонстрации домой, где их ждала за праздничным столом Зинаида. Настроение у него было радостным. Не только весна и праздничный день наполняли счастьем душу Вячеслава, но и новость, сказанная утром Зинаидой. Жена рассказала, что ждет ребенка, и теперь он торопился к ней, чтобы ещё раз сказать, как он счастлив. Хорошее настроение было омрачено только встречей с инвалидом. Война многих сделала инвалидами, и сейчас, по её истечении, города и городки, поселки и села страны были наводнены десятками, сотнями и тысячами безногих, безруких, слепых и обезображенных калек, зачастую с боевыми наградами на груди. Часть из них не смогла в силу различных обстоятельств начать нормальную жизнь, они спивались, попрошайничали, некоторые начинали вести преступный образ жизни. С одним из них они встретились у магазина, недалеко от дома. Безногий сидел на деревянной тележке, с подшипниками вместо колес. Таких калек в народе прозвали «танкистами». «Утюжки», приспособления, при помощи которых он отталкивался при передвижении, лежали рядом. Здесь же валялась перевернутая верхом вниз мятая бескозырка без ленты, в которой сиротливо лежали четыре «медяка». Инвалид был почти ровесником Вячеслава, но выглядел гораздо старше. Обросший, небритый, с опухшим от пьянства лицом, в поношенном черном морском бушлате и дырявой местами застиранной тельняшке, он, растягивая и сжимая мехи старенькой саратовской гармошки, хриплым прокуренным баритоном тягуче выводил:
Скворцовский вспомнил боевых товарищей, бывшего моряка североморца, а потом командира разведчиков Николая Новикова, погибшего в Севастополе, бойца своего отделения Мансура Алабердыева, тоже, как и этот пьяный гармонист, ставшего калекой и убитого бандитами. Ему помочь он так и не успел…
