– Значит, все-таки нажаловался сосед. Ты дюже не переживай, меня скоро отпустят.
Скоро Вячеслава не отпустили. Невзирая на все его заслуги во время войны, суд приговорил его к десяти годам лишения свободы. С помощью соседа ему «пришили» высказывания против командования Красной армии и советской власти, избиение должностного лица, угрозу с применением оружия, а также его сокрытие. Доказать, что пистолет не имеет к нему отношения, а принадлежит соседу, он не смог, так как супруга майора показала обратное. Припомнили ему и прошлые судимости. С этим багажом и попал бывший командир роты разведки в исправительно-трудовой лагерь.
Лагерь встретил его заливистым собачьим лаем, криками конвойных и неприятностями. Предтечей им послужила ссора в «телячьем» вагоне, в котором он ехал по этапу. «Телячий» вагон отличался от «столыпинского», он был разделен на тесные зарешеченные купе, и ходить в нем по большой и малой нужде можно было только с позволения конвойного. Немногим он отличался и от воинских вагонов, в которых Вячеславу приходилось ездить во время войны, в нем была буржуйка и дыра, в которую можно было справить нужду без разрешения, так как конвойного в нем не было. Не было и нормальной кормежки. Скорцовский с детства был приучен к чувству голода, поэтому стойко его переносил, а большинству его спутников приходилось туго. Сидя на нарах, он видел, как лежащий из-за нехватки мест на полу пожилой курчавый еврей по имени Соломон, осужденный по пятьдесят восьмой политической статье, жадным взглядом темно-карих глаз смотрит на выходцев из Украины, которые вкушали вынутые из сидоров сухари и сало. Из почти полсотни человек, ехавших в вагоне, их было полтора десятка, бывших немецких пособников, полицаев, бойцов Украинской повстанческой армии и членов Организации украинских националистов, называемых бандеровцами, и их сообщников. В отличие от остальных невольных пассажиров вагона они держались обособленно. Это были дюжие парни и мужики, из которых только двоим было за пятьдесят. Один из них, с вислыми седоватыми усами, пострадавший за то, что был старостой во время немецкой оккупации, запихивая в рот недоеденный кусок сала, поперхнулся. Сало вылетело изо рта, упало на пол рядом с Соломоном. Вислоусый закашлялся, его лицо покраснело, молодой сосед постучал его по спине.
– Нэ задихнися, дядько Наум.
Наум выдохнул, вытирая с глаз слезы, изрек:
– Будинки поро запас, так наивси, що тепер сало не лизе.
Земляки Наума дружно и громко засмеялись. Соломон, покосившись на них, протянул руку к упавшему кусочку сала. Обутая в хромовый сапог нога наступила ему на запястье. Соломон поднял глаза кверху. Над ним стоял Богдан, ражий тридцатилетний бандеровец в вышиванке и черном кепи на голове.
– Ти куди, рило жидивска, руки тягнеш?!
Соломон жалостливо залепетал:
– Извините, я думал, я хотел…
– Що ти хотив, вылупок? Я твоех родичив десятками вбивав и тоби вбъю!
Соломон попытался выдернуть руку, но в это время Богдан ударил его второй ногой в лицо. Кровь хлынула из носа на деревянный пол и кусочек сала. Увидев это, Наум присоединился к избиению бедного еврея. Происходившее отвлекло Скворцовского от тяжелых дум и переживаний за жену Зинаиду и приемного сына Арсения, оставшихся без его поддержки. Перед глазами Вячеслава вдруг всплыл образ погибшего однополчанина Василия Паламарчука, у которого полицаи-бандеровцы расстреляли отца и мать, зверски замучили сестру и при ней убили двух ее детей. Скворцовский спрыгнул с нар, громко сказал:
– Хватит! Оставьте его!
Богдан удивленно посмотрел на Вячеслава:
– Тоби яке дило до цього жида? Хочеш разом з ним лягти?
Вячеслав пошел на бандеровца.
– Захлопни пасть, гнида, и слушай, о чем тебе толкуют!
– Що-о! – Богдан сжал внушительные кулаки, шагнул к Скворцовскому. Короткий удар в челюсть уложил его рядом с избитым им же Соломоном. Вислоусый Наум попятился, оглянулся на земляков, они стали вставать и слезать с нар. Расклад становился не в пользу Вячеслава. Помощь пришла неожиданно. Рядом с ним встал сосед по нарам, крепыш Виталий Петриченко, осужденный за то, что подрался на танцах из-за девушки с работником милиции. Будучи украинцем, он не присоединился к землякам, поскольку воевал на стороне Красной армии. Его примеру последовали еще двое бывших фронтовиков. Сидевшие в противоположном углу вагона блатные переглянулись, молча встали, неспешно подошли к Скворцовскому. Их было трое – чеченец Саид и двое русских, имеющих клички Прыщ и Кеша. Они, ввиду численного перевеса бандеровцев, старались их не задевать, но и те на рожон не лезли. Помнили все и о предупреждении начальника конвоя, который строго-настрого предупредил, что в случае нарушения порядка все будут лишены на три дня пайки еды и воды, а жрать хотелось всем. Теперь ситуация изменилась. Невысокий, худощавый Кеша, ссутулившись, разбитной походкой подошел к Науму, замахнулся правой рукой. Украинец подался назад, но уркаган вместо того, чтобы ударить, почесал затылок и улыбнулся.
– Не пугайся, дядя, я сегодня добрый.
