Наум, посчитав, что опасность миновала, расслабился, натянуто улыбнулся. Тут-то Кеша неожиданно и нанес ему резкий удар под дых. Наум хватанул ртом воздух, схватился за грудь, присел на корточки. Богдан шагнул к обидчику земляка, однако вор оказался быстрее. Сделав шаг навстречу, он ухватил спасителя Наума правой рукой за горло.
– Не вздумай хавальник разинуть! Кадык вырву, падло! – Глянув на его товарищей, прокуренным голосом добавил: – Ша, сявки! Вы че раздухарились? Всем на нары, хэрои! Готовьте сидоры, захидники, сейчас мы вас курочить будем!
Чеченец Саид подошел к одному из бандеровцев, который попытался спрятать мешок с едой под нары. Саид ухватил его за ворот пиджака, велел встать. Украинец поднялся. Пальцы чеченца вцепились в холщовую ткань. Бандеровец потянул мешок на себя, но Саид резко боднул его головой в лицо. Один из земляков попытался прийти ему на помощь, но неожиданно появившаяся в руке Прыща заточка заставила его остановиться. Не рискнули оказать сопротивление и остальные. Прыщ обвел их прищуренным злым взглядом, ощерился:
– Только дернитесь, мрази, все здесь ляжете! Юшкой своей поганой пол зальете!
«Захидники» не дергались, а Кеша уже приступил к делу. Снимая с Богдана почти новые хромовые сапоги, он удовлетворенно напевал:
Блатные «курочили» бандеровцев усердно, забрали еду, хорошие вещи, обувь. Добытое «дербанили» у себя в углу, время от времени бросая недобрые взгляды то на бандеровцев, то на бывших фронтовиков, которых называли «военщиной» и «автоматчиками». Скворцовский по их понятиям и вовсе, как вор, защищавший власть с оружием в руках, подпадал под категорию «сук». Вячеслав хорошего от них не ожидал и был готов ко всему, однако блатные и крутившиеся возле них двое мужиков «бытовиков» пока его не трогали, то ли оттого, что вокруг него собрались фронтовики, которые могли дать отпор, то ли отложили «базар» до приезда в лагерь. Воры долго шептались, потом послали к фронтовикам одного из бытовиков с четырьмя сухарями и четырьмя кусочками сала, которые те поделили между собой. Скворцовский благодарно кивнул блатным, а затем отдал свою долю Соломону. Еврей, опасаясь мести бандеровцев, решил перебраться ближе к фронтовикам. Так и доехали до места назначения.
Этап остановили перед воротами, так как в это время из лагеря выводили на работу один из отрядов. Все обитатели лагеря были славянской внешности, как оказалось, в большинстве украинцев. На многочисленные крики: «Хлопци, украинци серед вас е? З Житомирщини хто? З Волини? Лвив е? А з Ривного?» – из колонны вновь прибывших заключенных радостно отвечали:
– Е! Так! Я!
Приветствуя земляков, Богдан басил:
– Нас тут майже половина.
Ему ответил лысоватый, сорокалетний мужчина с неприятным колючим взглядом в коричневой стеганой безрукавке:
– Добре, тепер зовсим всих пид себе подомнем. Тут наша влада! Ми тут пани!
Украинцы одобрительно загомонили. Отряд увели, этап стали загонять в лагерь. Бывший бандеровец Богдан, шедший позади Вячеслава, засмеялся, громко сказал:
– Всё, хлопець, тепер тоби и твоем помичникам нэ жити.
Вячеслав резко развернулся, с намерением наброситься на обидчика, но удар прикладом между лопаток заставил его остановиться. Лупоглазый старший сержант, направив на него дуло автомата ППШ, громко рявкнул:
– Нэ вэртухайсь, урка! Иди впэрэд! Нэ обертайся, поки нэ пристрэлив!
Сжав зубы, Скворцовский подчинился. Богдан взглянул на старшего сержанта, довольно произнес:
– О, и тут свое!
Кеша, шагавший рядом, зло бросил:
– С какой это поры вертухаи уркам свои стали?
Цыкнув на Кешу, старший сержант сделал шаг в сторону. Скворцовский походя подсек его ногу и зашагал дальше. Старший сержант взмахнул руками, повалился на колени. Кеша хихикнул.
– Гляди-ка, петушок раком перед нами стал, наверное, хочет чего-то.
Среди заключенных пробежал смешок. Старший сержант вскочил, дико вращая глазами, крикнул:
– Хто?! Пристрелю, сволота!
Исполнить угрозу ему помешал оклик начальника конвоя. Опасность миновала, но Вячеслав знал, что она может вернуться, знал, что в каждом лагере есть свои стукачи. Знал и то, что законы лагеря жестоки и здесь всегда надо быть настороже, как на фронте, и ценой за ошибку, так же как и там, могла стать жизнь. То, что сохранить её будет трудно, он понял уже в бараке, наполненном густым тошнотворным запахом. Один из заключенных, остроносый парень с темно-фиолетовым синяком под глазом и разбитой губой по кличке Моряк, после знакомства показал ему на свободные нары рядом с собой.
