– Падай сюда. Здесь Мотыль обитал. Он, как и мы, на фронте был, вину перед Родиной за прежние провинности искупал. Аж до капитана дослужился. В Германии после победы напился, стрелял из табельного пистолета, а потом какому-то немцу гражданскому морду набил, а тот на него пожаловался. Вот и пошло у него всё под откос, пока здесь не оказался. Его воры-законники едва не зарезали за то, что «ссучился». Двоих его корешей перед этим на перья посадили. Он в нашем бараке за старшего был, а на войне настоящим героем, наград не счесть.
– В такое время нам довелось жить, когда преступники становятся героями, а герои преступниками…
– Это верно, а вот у нас в бараке героев больше не осталось. Здесь по большей части вояки да политические. Нас, бывших фронтовиков, в лагере прежде чуть больше пятидесяти человек всего-то и оставалось, покуда не урезали. Сюда кто за дезертирство в конце войны угодил, кто местных грабил, когда Европу освобождали, кто за изнасилованную немку пострадал, один жену убил, когда узнал, что пока он на фронте кровь проливал, она шашни с другим крутила.
– А ты за что чалишься?
– Ни за что. В июле сорок второго в Севастополе к немцам в плен попал.
– Интересная штука получается. Ты в Севастополе в сорок втором году в плен к немцам попал, а я в сорок четвертом его от этих самых немцев освобождал.
– Кому что на роду написано, тому и быть, а нас тогда в Польшу отправили. По пути я бежал с несколькими товарищами. Только неудачно. С двоими из них хотели у поляков убежище найти, а они нас измордовали и немцам сдали, гниды продажные, – с обидой в голосе добавил: – А мы этих пшеков от фашистов освобождали.
Вячеслав вспомнил, что рассказывал Матошин о своих товарищах, побывавших в плену у поляков в двадцатом году, после советско-польской войны, и испытавших на себе их ненависть.
– Среди каждого народа есть хорошие люди, а есть подлецы.
Моряк согласился:
– Оно конечно верно, но все равно обидно, – сделав короткую паузу, продолжил скорбный рассказ. – Потом в немецком лагере оказался. Не жизнь, а рай. Утром тебе «кофе» из листвы, в обед кило эрзац-хлеба на десять человек, на ужин жидкая похлебка из брюквы, гнилых картошки или капустных листьев. А за эти яства ты должен целый день вкалывать на лесозаготовках, как лошадь. Впрягут тебя, и таскай бревна, куда скажут. Если работать не хочешь или провинился, то тут же надзиратели из изменников родины, наподобие тех «бандеровцев», что у нас в лагере обитают, тебя до смерти палками и ногами забьют. Даже пули на тебя тратить не будут. У нас от такой сладкой жизни по три сотни человек в день погибало. Один раз и вовсе пятьсот заключенных расстреляли за то, что с голодухи ночью напали на склад с продуктами… Такие вот дела. В сорок четвертом, когда наши части подходить начали, я снова бежал, а меня опять в лагерь, только теперь в наш. Сказали, будто я немцам помогал. Наверное, спутали, фамилия у меня Иванов, а Ивановых, как известно, на Руси полно. Может, среди полицаев лагерных кто-то с таким же именем и фамилией был. Я оправдывался, как мог, да только один хороший человек, который моим делом занимался, сказал мне, что сидеть я буду все равно, хотя бы за то, что немцам в плен сдался, и за то, что пока я в лагерях отсиживался, другие за меня кровь на фронте проливали. Его бы, гада, в сорок втором в окруженный немцами и румынами Севастополь или в концлагерь. Посмотрел бы я, как он отсиживался. Вот и сижу за кого-то. Разве это справедливо? Я ведь воевал честно, медалью был награжден и в концлагере натерпелся всего, а меня сюда… Эх, где правда была, там камыш вырос, – моряк тяжело вздохнул. – Только думаю я, что недолго мне теперь мучиться осталось. Кончат меня в скором времени, как Мотыля.
– Блатные?
