– Блатных нынче бандеровцы подвинули. Их тут три барака из восьми. К ним прибалты примкнули, поляки, власовцы, бывшие полицаи. В общем, фашисты. Хозяин лагеря их земляк, полковник Чумаченко. Его здесь Чумой зовут. На фронте он не был. Наград боевых не имеет. Потому и фронтовиков, особенно орденоносцев, особо не жалует. Видать, зависть его душит. В администрации и в охране тоже хохлов хватает. Вот бандеровцы хвост и распушили, все хлебные места у них. За главного у этих недобитков Адам, сволочь последняя. У этого гада руки по локоть в крови, ими-то он и среди своих порядок железный установил. Обещал весь лагерь заставить по их бандеровским законам жить. Мотыль, земля ему пухом, из нас тоже хотел команду сколотить, чтобы отпор дать блатным, а главное, бандеровцам, которых покойный люто ненавидел. Только Адаму это очень не понравилось. Администрация, зная, как к автоматчикам и «сукам» в лагере относятся, нас в барак, который поближе к себе и к охране, поселила, напротив барака с инвалидами. Даже вышка с вертухаем позади барака имеется, только ничего не помогло. Позавчера псяры Адамовы налетели, двоих кончили и Мотыля тоже, остальных мордовали, как звери, – моряк тронул под глазом, – вот и мне досталось. По ребрам били, до сих пор дышать трудно, а когда уходить стали, сказали, чтобы ещё в гости ждали, что пока всех фронтовиков потихоньку не перебьют, не успокоятся. Теперь нас от силы человек двенадцать наберётся тех, кто еще держится, остальные политические, мелочь всякая и те из воевавших, кто от нас прежде откололся. Кого из них сломали, а кто побоялся рыпаться. Как говорят, тише сидишь – целее будешь. Такие, брат, дела. Обочь в бараке по нашему ряду тоже политические сидят. Там у них за старшего бывший царский офицер Мамай, дальше в бараке мужики, ломом подпоясанные. У них два брата Афанасьевых, из кулаков-староверов, коих Афонями кличут, заправляют. Однако ни те, ни другие против бандеровцев слова сказать не могут. В последнем бараке блатные засели с Угрюмым во главе. До него Крест у них за главного был, только скорехонько он загнулся, после того как с бандерами и хозяином не сошелся во мнениях. Слух прошел, что они его отравили. Угрюмый ворам слабину дать не позволил, но только, полагаю, скоро и им хана будет. Теперь, когда захидников прибавилось, эти волки всех на куски рвать начнут. Вот я и думаю, может, нарезать винта. Я ведь в свое время из немецкого плена бежал и отсюда уйду, коли повезет, только оклематься маленько надобно опосля побоев бандеровских. Никогда не думал, что мы их на фронте бить будем для того, чтобы они нас в лагерях уродовали.
– Да уж, мрачную картину ты нарисовал. Ну, ничего, живы будем, не помрем. Сейчас главное – вместе держаться. Если сможем за себя постоять, то те, кто откололся, снова к нам потянутся. Правильно ли я мерекую, Петря? – Скворцовский глянул на недавних спутников, Петриченко и двух бывших фронтовиков, занявших места на соседних нарах.
Виталий кивнул:
– Верно. Как говорил наш командир корабля: «Друг за друга стой – выиграешь бой».
Первые два дня, проведенные в лагере, прошли для Вячеслава спокойно, поздним вечером третьего, к нему подошел Соломон:
– Очень извиняюсь, но я сейчас был на улице и ко мне подошел человек из блатных. Он спрашивает Скворца. Учитывая то, что ваша фамилия Скворцовский, я смею полагать, он хочет видеть именно вас.
Моряк, слышавший слова Соломона, посмотрел на Вячеслава.
– Может, мне с тобой выйти?
– Лежи, сам разберусь.
Вячеслав надел рубаху, вышел в вечерний сумрак. Его ждали. Человек стоял, облокотившись на угол барака. Скворцовский неспешным шагом направился в его сторону. Знакомый голос произнес:
– Хромай веселее, Скворец…
Вячеслав говорившего признал. Это был Григорий Дорофеев, в банде которого он когда-то состоял.
– Мне, Пономарь, бояться нечего, я свое отбоялся.
Гришка недобро зыркнул исподлобья:
– Ой ли? Слушок дошел, что ты в «суки» перековался. За власть под маслины немецкие шел, работягой стал, семьей обзавелся, за это с тебя здесь спросить полагается. Ты закон знаешь. Наш старый знакомец, Веня Угрюмый, ведь тоже здесь парится. Знаешь небось. Тобой интересовался.
– Не ты ли с меня спросить пришёл? Не менжуйся, спрашивай, коли так. Мне отмазываться не за что. Я не за власть воевал. Иногда приходит время, когда не важно, кто ты, когда враг поганит твою землю, уничтожает твой народ, насилует, убивает. Многие за своих близких мстить пошли. Я сам видел, что фашисты творили, детей убитых видел, стариков повешенных, деревни сожженные, города разрушенные. Видел, с какой радостью люди победу над фашистами встретили. Или ты думаешь, что если бы немцы нас подмяли, они блатных пощадили и воровать спокойно дали? Или ворам пришлось бы на немецкую сторону переходить? Так тогда опять получается власти служить.
Пономарь пришлепнул севшего на шею комара.
