– До этого не дошло, так и незачем за то базарить. Только и тебе надобно допетрить, что твои автоматчики звери и беспредельщики без закона, привыкли на фронте без разбора шмалять, и на зону они не за хорошее поведение попали. А власть, я тебе скажу, она всегда властью остается, какой бы она не была. Любая власть управлять тобой будет. При любой власти, даже хорошей, в нее всегда гниды хитрозадые ужом влезут, которым на остальных наплевать и которые свой особый интерес иметь будут и тебя тоже, а я свободно жить хочу!
– Разве свобода через убийство, грабеж и воровство добывается?
– Твоя советская власть свободу, сдается мне, тоже через убийства и грабеж добывала. Мало ли крови в революцию и в Гражданскую войну пролито, да и после скольких угробили.
– Не все так просто.
– Просто-непросто. Ты что, Скворец, меня перековать удумал?
Вячеслав промолчал. Пономарь хмыкнул, отмахиваясь от комаров, продолжил:
– Запомни, я власти не подчиняюсь.
– А в лагере ты разве свободен?
– Это с какой стороны посмотреть.
– С той, что закон всё равно над тобой. Советский, воровской ли. Здесь же один закон – волчий. Или ты, или тебя. И ты о том знаешь.
Пономарь скривил губы.
– Ишь, философ нарисовался. Видать, книжек умных начитался. Помниться, любил ты прежде это дело. Только я к тебе, Скворец, не за тем притопал, чтобы ты мне за жизнь заправлял. Знаю одно – воровской закон он для свободных людей, а вор человек свободный. И воровать и ты, и я стали не от того, что жировали. Или ты про жизнь в интернате запамятовал?
– Помню, только и то помню, что многих, таких как мы осиротевших, с улицы подобрали, выучили и людей из них сделали.
– Харе порожняк толкать. Ты хорошенько на этих людей посмотри. Сколько в лагерях ни за что чалятся, а сколько жируют? Тебя, защитника своего, эта власть в лагерь упекла справедливо? Небось, и орденов с медалями лишили, кои ты кровью заработал. Это у нас махом, если осудили, то сразу из партии долой, звания и награды тоже. Муха, ботают, с тобой вместе воевать ушел. Где он сейчас? Молчишь. Значит, отдал парниша жизнь свою молодую за советскую власть, которая его папашу и мамашу в лагеря отправила, а самого с сеструхой сиротой оставила. На фронт не ушел бы, может, сейчас жил бы. Вот она, твоя Родина, и власть, которая братве житья не дает. И ты по своей глупости и по вине этой власти теперь ответ перед честными ворами держать будешь.
– У вас своя правда, у меня своя имеется, а за правду и побороться можно. Сломать меня хотите? Так пробуйте. Только запомни, Пономарь, я на перо пойду, но чушкой не стану, ты меня знаешь.
Григорий хмыкнул.
– Знаю, потому и причапал до тебя. Должок за мной остался. Я ведь не забыл, что ты меня, раненого, не бросил и легавых за собой увел, когда мы магазуху на Советской подломили, потому и не хочу, чтобы тебя или воры, или фашисты завалили. Долги, как водится, надо отдавать. Перед Угрюмым я попробую за тебя слово замолвить. Не только у меня перед тобой должок имеется, но и у него передо мной. Было дело, спас я его от смертушки, теперь, может, он тебя спасет. Только если с ним и срастется, то с захидниками вряд ли. Дошло до меня, что ты с бандерами ещё на этапе не поладил и с вертухаем Бабенко тоже. Это хреново, они тебе этого не простят. Может, тебе на рывок пойти?
– До лагеря пытался, не срослось. Потом смекнул, мне по-хорошему на волю выйти надо. У меня сын приемный, сиротой подобрал, и жена скоро родить должна.
– Вот так дела, взяла да родила. Повязал ты себя семьей хуже цепей. Вот тебе и свобода. Их не было бы, сумел бы уйти.
Скворцовский задумчиво посмотрел на Гришку.
– А ведь у тебя тоже сын есть.
Пономарь резко дернулся, ошарашенно уставился на Вячеслава.
– Чего-о?! Какой еще сын? Ты че баланду травишь, Скворец?
– Я по возвращении с фронта Тоньку встретил. Она сказала, что родила от тебя сына, потом его у неё отняли, когда ей срок дали. Где он, она не знает. Искала да не нашла.
Пономарь растерянно постоял, затем с силой ударил кулаком по деревянной дощатой стене барака. Из груди зека вырвалось:
– Эх, Тонька, Тонька, Антонина… – с минуту помолчав, он заговорил снова. – Об этом никому ни слова. Потопаю я, пока барак не закрыли, а ты опаску держи. – Из рукава Гришки в ладонь скользнул небольшой нож с обмотанной веревкой рукояткой и коротким лезвием. Скворцовский напрягся, готовый к удару. Пономарь усмехнулся:
– Не сжимай очко, Скворец, блуду хочу тебе оставить, может, пригодится.
– Не надо.
– Как знаешь. Бандеры сегодня или завтра могут по твою душу явиться, а покуда этого не случилось, я буду мерковать, как тебя из этого дерьмища вызволить, есть у меня одна мыслишка.
После ухода Григория Вячеслав немного постоял в раздумье, затем вернулся в барак, где его ожидала ещё одна встреча. В нешироком проходе между нарами из барачного полумрака его окликнул тихий дребезжащий голос, обладателем которого был сидящий на нижнем ярусе седовласый старик. Вячеслав подошел, наклонился, спросил:
– Тебе чего, отец?
– Я слышал, что ваша фамилия Скворцовский.
