На какое-то время в комнате стало тихо. Даже телевизор остановился на спортивном канале, транслировавшем матч по снукеру, и матч затих, когда модно одетый мужчина склонился над столом, готовясь к удару.
Это было что-то новое – Ма говорила такие вещи, открыто бросала отцу вызов. Ади не знал, как на это реагировать. В конце концов, что такого ужасного было в словах отца? Ведь в будущее смотреть в самом деле лучше, чем жить прошлым, разве он неправ? Чем он заслужил такой резкий ответ? Ади взглянул на отца. На его изможденном небритом лице, в его тяжелом взгляде читалась усталость, которую Ади видел только в глазах Ма.
Не говоря больше ни слова, отец с тяжелым вздохом поднялся с дивана и ушел. Ади смотрел, как он идет, слегка прихрамывая – на этом диване у него всегда затекала нога, – и нахлынувшая волна жалости к отцу застала врасплох. Раздались легкие аплодисменты, когда мужчина в галстуке-бабочке забил два мяча в две отдельные лунки, а Ма смотрела в телевизор, ее губы слегка подергивались, как будто готовые расплыться в улыбке.
Ади убавил звук на минимум и сидел за открытой книгой, держа руку на пульте дистанционного управления, когда снова услышал голос отца. Палец нажал вниз и выключил телевизор, прежде чем Ади понял, что происходит. Отец кричал на языке Аммы, снова и снова спрашивая, слышно ли его. Он говорил по телефону, и в такой поздний час это могло означать только одно: он говорил с Чачей[28].
Чача жил в Чикаго, штат Иллинойс. Ади знал это по красивым глянцевым маркам на поздравительных письмах, которые они получали каждый год. Раньше он присылал открытки разных видов Америки: сверкающего рождественскими гирляндами рынка, озера, окруженного белоснежными деревьями, огромных водяных завес Ниагарского водопада – и эти открытки месяцами гордо стояли в гостиной на видном месте.
Два года назад у Чачи появилась девушка – американка,
Отец продолжал кричать, как будто желая придать голосу импульс перед долгой поездкой в Чикаго, штат Иллинойс, и Ади напрягся, чтобы разобрать слова. Кое-какие он научился улавливать, целыми днями слушая Амму, но из-за сходства с хинди понять их все равно было трудно. Этот язык был как будто вне его досягаемости. Ма на нем вообще не говорила, а отец – очень редко и лишь с Аммой и Чачей, так что у Ади не было возможности выучить его как следует. Не то чтобы он этого хотел; язык звучал как один из диалектов, над которыми смеялись в школе, а их носители получали самый унизительный ярлык: бихари. Ади не совсем понимал, почему всех жителей штата Бихар считают отсталыми и неотесанными. Он знал, что Бихар был домом Ашоки Великого, древнего императора, и Арьябхатты, придумавшего нуль, и даже Будды. И все же он не хотел быть одним из них, такова сила проклятия бихари. Лишь в тот момент ему захотелось знать этот язык, чтобы понять, о чем говорит отец.
Ма вышла из спальни, и он последовал за ней в кухню, чтобы спросить, приедет ли Чача. Голос отца так и гремел внутри. Все, что Ади смог понять, – слова «аппарат для измерения артериального давления», которые он произнес по-английски.
– Не знаю, – вот и все, что сказала Ма. – Посмотрим.
Ади знал: это максимально близко к «да», пока Чача не окажется в самолете.
– И его… подруга?
Ма улыбнулась ему снисходительной полуулыбкой.
– Иди доделывай уроки, Ади. Я тебе все расскажу, когда узнаю.
После стольких лет ожидания Чача наконец-то приедет. Значит, они поедут в аэропорт его встречать, и значит, он привезет туфли, джинсы и толстовки, как в комиксах Арчи, несущие теплый, пьянящий аромат далеких земель.
Нет, в таком состоянии Ади никак не мог доделывать уроки.
«Касио» светились в бледно-желтой темноте гостиной – 23:15. Прикроватная лампа Ма все еще горела, он видел под дверью блеклую полоску света, но изнутри не было слышно ни звука по крайней мере двадцать минут. Был небольшой шанс, что она не спала, а читала, но Ади не мог больше ждать. Он тихо встал с кровати, схватил тапочки и отпер входную дверь.
