– Что? Я не понимаю, о чем вы…
– Это Каммо?
– Что?
– Каммо? Дочь Тоши?
– Ай-хай, – простонала старуха, как будто ей было физически больно слышать имя Тоши. А потом вдруг начала кричать. Ее слова, искаженные и слитые воедино пылом гнева, больше не были понятны. Однако Ади разобрал достаточно, чтобы догадаться, что говорил с кем-то, с кем говорить не следовало.
Он положил трубку и какое-то время смотрел на нее, почти ожидая, что она зазвонит. Когда этого не произошло, он поставил телефон на место, бросил вещи Ма обратно в сумку, отнес ее к двери. Ему не терпелось покинуть эту комнату; зря он вообще туда пошел, тем более сейчас, когда только начал успокаиваться. Когда он выходил, в голову пришла мысль. Это была вспышка из ниоткуда, как воспоминание – яркое, почти осязаемое – о чем-то, чего он никогда на самом деле не испытывал; как ощущение знания места, в котором никогда не был.
Он подошел к дальнему краю кровати, к зелено-серому «Годреджу альмире», стоявшему выше всего остального. Если в доме и было что-то ценное, то внутри стального каркаса «Годреджа». Ади взял ручку и потянул вниз, дверь открылась с металлическим визгом, достаточно резким, чтобы его услышали соседи. Он глубоко вздохнул и сказал себе, что все в порядке – это всего лишь шкаф. Это всего лишь вещи.
Шкаф был набит сверху донизу, в основном одеждой, большая часть которой была упакована индивидуально в пластиковые пакеты, потрескивавшие при малейшем прикосновении. Однако внимание привлек сейф на средней полке. Ади дотянулся до самой верхней и сунул руку под стопку сари в полиэтиленовой упаковке. Пальцам не пришлось искать слишком далеко – они нацелились на маленький массивный латунный ключ, как будто знали.
Ключ плавно повернулся, и сейф открылся беззвучно. В маленьком темном помещении Ади смог разглядеть несколько шкатулок для драгоценностей, папки с ламинированными документами и еще несколько ключей. Он вновь сунул туда руку, стараясь не сдвигать предметы слишком сильно, и нащупал знакомую текстуру желтого конверта. Зажав между указательным и средним пальцами, медленно вытащил на свет. Это было письмо из Пакистана, в надорванном конверте. Он дунул в щель, открыл ее и вытащил сложенную пополам страницу блокнота, исписанную большими, быстро нацарапанными буквами только с одной стороны. Он не смог прочитать ни единого слова – все были на урду. Покачав головой, Ади затолкал письмо обратно, хотел сунуть в сейф, но передумал. Вновь вынул письмо и спрятал в задний карман, а конверт вернул на место, убрал ключи, с последним звяканьем захлопнул «Годредж».
Едва он устроился на диване и включил телевизор, Амма начала его звать. Он повернул голову к тонким трещинам в потолке и почти неслышно застонал. В этом дурацком тихом маленьком доме негде было спрятаться.
Ади встал и медленно подошел к ее двери.
– Мохан? – Все лицо Аммы сморщилось, она пыталась разглядеть внука без очков. – Это ты? Как долго мы тебя ждали. Почему ты так поздно? Ты, наверное, хочешь есть? Скажи брату, чтобы он тоже пришел и поел.
Ади улыбнулся, гордясь, что теперь может расшифровать большую часть ее слов.
– Это я, – сказал он. – Ади.
Она продолжала смотреть на него, но как будто не слышала, как будто видела сквозь него кого-то другого. Он подошел к столу, взял ее очки, протянул ей. Она приняла их трясущейся рукой, повертела, как ребенок новую игрушку. Глядя на нее, Ади не смог сдержать тяжелый вздох. Она не сумасшедшая, понял он. Просто в ловушке, в яме, и ей не с кем поговорить, поэтому она сделала все, что могла: позволила памяти и воображению унести ее в размытое пространство, где она может делиться историями с теми, кто готов их слушать. Она тоже не в силах вынести эту тишину.
– Мы ему говорили. Ты же это помнишь, да? Мы говорили: не торопись пить.
– Это не захотеть игрушку – купить, а завтра выбросить. Брак – это клятва огнем перед Богом.
Наверное, подумал Ади, она жалуется, что Чача собрался жениться на своей американке. Она никогда не видела эту женщину – ее никто из семьи не видел, – но для Аммы это, скорее всего, не имело значения. Она осуждала даже тех, кто вступал в брак с представителями другой касты, не говоря уже о совершенно другой стране.
– Это не вопрос, который можно решить в одиночку. Нужно довериться старшим, всей семье. На протяжении тысячелетий наши старейшины поступали так. Теперь вы говорите, что мы неграмотны. Теперь вы все знаете. Мы же ему говорили, помнишь? Мы сказали ему, что пенджабские женщины неправы. Они слишком упрямы, они как мужчины. Они не знают наших обычаев, долга наших женщин.
Она говорила о Ма. Он закусил губу и сжал большие пальцы, но не мог перестать слушать.
– А теперь она украла мое золото. Она думает, что я ничего не вижу, но я знаю, что оно у нее.
