Ади мгновенно замечает дом, спрятанный за деревом гулмохар, которое только начало покрываться зелеными бутонами в форме пули. Он уверен, что никогда там не был, но дом все равно кажется смутно знакомым. Заглянув в окно с железной решеткой, Ади видит небольшую гостиную, битком набитую вещами. Вдоль стен выстроились высокие полки, заставленные темно-бордовыми книгами в твердом переплете, и от этого комната кажется темной и тусклой, несмотря на солнечный свет, струящийся в широкие окна. Повсюду разбросаны вещи: грязные кружки, покрытые коркой тарелки, полотенца, тряпки, тапочки, пустые бутылки из-под воды и лекарства – столько лекарств даже у Аммы не было. Комната довольно большая, понимает он; именно беспорядок вызывает ощущение клаустрофобии.
Его внимание привлекает протяжный тихий стон, и, повернувшись, Ади видит старика, лежащего на узкой кровати в углу комнаты лицом к стене. Мужчина поворачивается, изо всех сил пытаясь отодвинуть бледно-голубую простыню и поднять голову, но безуспешно. Его блестящие белые волосы переливаются на солнце, но они настолько тонкие, что едва прикрывают бледную, рябую кожу головы. Лицо у него длинное и грубое, кожистые щеки блестят серебряной щетиной, монументальный нос вздымается кверху, вопреки возрасту. Он открывает глаза и улыбается. Ади уже хорошо знает их. Несмотря на опущенные веки и пятнышки, затуманившие когда-то яркие радужные оболочки, он узнает эти глаза где угодно. Это глаза Наны.
– Папа, ты проснулся? – кричит женщина, и Ади задерживает дыхание. Она входит, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Конец ее сари обернут вокруг талии, в руке тряпка для пыли. Она выглядит так же, как на старых фотографиях, только сильнее, выше и намного красивее.
– Ну, вставай, – говорит Ма. – Посиди немного, я принесу чаю. – Она подходит к Нане и проводит пальцами по его щекам. – Но сперва придется умыться. Ты в зеркало смотрел? С этой бородой ты похож на какого-то бандита.
– Паани, – бормочет Нана.
– Раджу! – кричит Ма в сторону открытой двери. – Принеси папе воды.
Слышится лязг, и на кухню входит невысокий, тонкий, как тростник, человечек, неся в одной руке стальной стакан, а в другой – газету. Медленно, слегка сутулясь, хотя он не выглядит старым, он подходит к Ма и протягивает ей стакан, но она хмурится, скорее забавляясь, чем раздражаясь.
– Что? Думаешь, это мне? Это для папы, отдай ему.
Мужчина застенчиво улыбается и садится рядом с Наной. Он осторожно поднимает голову Наны и подносит стакан к его дергающимся губам. Кадык Наны подпрыгивает вверх и вниз, пока он жадно глотает воду.
– Не приготовишь чаю? – спрашивает Ма, когда Нана допивает воду.
– Джи, мэм, – он кивает ей. – Две чашки?
– Приготовь три. Скоро придет сахиб.
– Джи, мэм, – он снова кивает и шаркает обратно на кухню.
– Раджу? – кричит вслед Ма. – Приготовь четыре. Одну себе.
– Джи, мэм, – отвечает он.
– Мне кажется, он хороший человек, папа, – говорит она Нане, который вроде бы приходит в себя. – Дай ему несколько дней, и он научится.
– Он хочет перерезать мне горло, – говорит Нана, его голос прерывается и прерывается.
– Ну что ты такое говоришь, папа! Он не хочет перерезать тебе горло. – Ма смеется. – Просто у него рука дрогнула. А что делать, если ты постоянно двигаешь головой, как воробьишка? Но не волнуйся, у меня есть одноразовые бритвы, новые «Джиллетт». Они совершенно безопасны.
– Лучше… – бормочет Нана и продолжает по-английски, – лучше для мужчины нет.
– Да. – Ма смеется. – Ты слишком много смотришь телевизор, тебе не кажется?
Нана начинает что-то говорить, но звенит звонок, и Ма встает, чтобы открыть дверь. Входит отец, таща за собой маленького мальчика.
– Там слишком жарко. Почему не включен вентилятор?
– Папе холодно.
Мальчик вырывает у отца руку и бежит к дивану, а Ма наклоняется над ним, чтобы пощупать его лоб. Это я, понимает Ади, двух- или трехлетний.
– Все в порядке? – спрашивает она отца, который пожимает плечами.
– Дел на секунду, но твой сын закатил такую истерику, будто ему сломали ногу.
– Бедный малыш. – Ма проводит пальцами по волосам маленького Ади. Он сидит, сгорбившись, на диване и возится с чем-то, зажатым в руках, его щеки покрыты засохшими слезами. Повзрослевший Ади смотрит на себя в детстве, на свои тонкие ножки, волосы с пробором по бокам и уши, торчащие, как у маленькой обезьянки, не в силах поверить, что был таким жалким.
Отец выдвигает стул из-за обеденного стола в дальнем конце комнаты и включает вентилятор.
– Как он?
– Не лучше, – шепчет Ма. – Утром несколько раз назвал меня Тоши. Я привела его сюда, чтобы у него было какое-то разнообразие, но он тут же лег и снова уснул.
Отец качает головой, и Ма снова поворачивается к Нане:
– Папа? Ты так и лежишь? Вставай, а то спина опять разболится. Давай я тебе помогу.
– Каммо? – бормочет Нана. – Ты вернулась?
Его голос очень тихий, и Ма не может разобрать, что он говорит, но Ади может. Он обводит глазами комнату, в глубине души ожидая увидеть пропавшую сестру Ма, но там больше никого нет.
