Она взглянула на него из под белой шляпки, на лице её была заметна плохо скрываемая тревога. Он этому испугался, но решил сделать вид, что ничего не заметил и, рассеяно сняв с её плеч пальто, подвел её к деревянному округлому столу, который был так же прост, как и всё жилище. «Садись, пожалуйста, – сказал он ей, подвигая стул, – я всегда буду рад тебе, промолвил он подавленным голосом».
Он, как и в первый раз её приезда, растопил самовар, стоявший посреди стола, и через несколько минут по белым чашкам заструился аромат зелёного чая.
Он не знал с чего начать, и она тоже. От того они смотрели друг на друга, стараясь уловить на себе то ли любовь, то ли ненависть. Вера показалась нашему незнакомцу более серьёзной, чем была раньше, более серьёзной даже тогда, когда они встретились этой снежной весной. Блеск её весёлых озорных глаз сменился проницательной твердостью, мягкие черты лица больше не придавали ей детскость, хотя все ещё влюбляли нашего героя и оставались по-прежнему прекрасными, а лёгкие, почти воздушные движения её рук и головы, какие он заприметил ещё давно, когда впервые её увидел, стали полновесны и рациональны. Она как будто повзрослела за эти несколько месяцев и сейчас напоминала ему мать ласковую и добрую во взгляде и чертах лица своих и в тоже время нёсшую ответственность за нового человека.
Владимир видел перемены, которые произошли в Вере, более того, он чувствовал их работу и сейчас в ней, и ему стало страшно, не потому что боялся потерять ту маленькую и озорную Веру, встретивши впервые на свадьбе и которую полюбил (она понравилась бы ему в любых ипостасях), а от причин, которые могли послужить толчком к этим переменам.
– Прости, что в доме не прибрано … и угостить могу тебя лишь чаем … я не был готов к твоему приезду, – сказал он вполголоса и неуверенно, словно ища оправдания за свои отговорки по телефону. Тогда он взглянул на неё лишь на миг, и, не выдержав серьёзного выражения её лица, снова принялся смотреть в жёлтое зеркало остывшего чая.
– Не за чаем я к тебе прибыла…, – ответила серьёзно Вера, сняла с головы шляпку и положила её на стол. Ее тонкие белесые волосы прилипли ко влажному лбу, которых она не убрала.
Эта её серьезность, несвойственная ей, взволновали нашего героя.
– Что случилось? – спросил он, и чашка зазвенела, расплескав чай от того, что он резко освободил её и положил ладони на кисти Вериных рук.
– Я не могу… не могу не видеть тебя, – прошептала она, запинаясь и бледнея.
– Ах! Душа моя! – воскликнул он в порыве чувств к ней; встал и, не опуская её рук, обойдя стол, прижался разгорячёнными губами к её щеке. – Я хотел тебя тоже видеть, но боялся, боялся, что ты меня возненавидишь, – признался он ей.
– Я люблю тебя, глупенький ты мой, – прошептала она.
– Ох, что же мы делаем…, мы не должны… – со страданием и одновременно со сладостью промолвил он, вдохнув с упоением любимый запах. Он медленно опустился на колени, сжав подол её хлопкового платья.
– Почему ты исчез, когда решалась моя судьба? – сказала вдруг Вера.
– Я видел, как его глаза сияли, когда он говорил о тебе, как смотрел на тебя, с какой любовью. Он достоин счастья, достоин лучшей спутницы жизни, он лучше меня … по крайне мере честнее…, – сказал он, не глядя ей в глаза.
Они обнялись и были в объятиях безмолвно и неподвижно несколько минут.
– Что теперь нам делать? – спросила Вера ему на ухо, разрезав тишину тонкой атмосферы упоения.
На её вопрос он не знал ответа. После молчания он произнёс волнительно, глядя ей прямо в глаза:
– Верочка, любовь моя, скажи, как далеко мы зашли, только ты можешь это сделать, и я отвечу тебе, отвечу обязательно.
– Я не знаю, мой милый, но должна тебе сказать… мы не одни здесь – прошептала она и через миг оказалась в удивлённых и в тоже время счастливых глазах его.
Подсознание догадывалось, но сознание не могло поверить. Он обнял её, поцеловал, опустился ниже груди и прижался к ней. Какая-то абсолютная всепроникающая теплота любви и заботы начала проходить сквозь щёки, голову и тело, эта теплота напоминала мгновения раннего детства, как будто он прижался матери. Он начал растворяться во всепоглощающей его неге.
Замерев на коленях и обхватив её ноги, он приложил голову к её животу, и, слившись с ней в одно целое, не чувствуя своего тела, лишь внимал частое глубокое дыхание и сердечный стук своей любимой. Она же ласково гладила маленькой ладонью по волнам его тёмных кудрей и её слёзы блестящими каплями падали на них.
