М а й р а. Подумай, в каком виде ты окажешься внизу, когда поцарапаешься о береговые кусты!
А у р е л и я. Позволяю. Можешь стоять, можешь даже сидеть.
М а й р а. Спасибо. Я непременно как-нибудь приду еще, потому что река в этом месте, по-моему, захватывающа. Как живая, борется с камнями, которые не хотят ее пропускать.
А у р е л и я. Река живая.
М а й р а. Верно ведь?
А у р е л и я. Теперь я привыкла, но лет семь назад, когда я после санатория не поехала обратно в Ригу, а поселилась в этой комнате, я неустанно смотрела, слушала… Трудно было оторваться, особенно майскими вечерами, когда цветет черемуха… При лунном свете наш порожек будто из чистого серебра, а если еще в Парогре{124}, как безумные, заливаются соловьи…
М а й р а. Ах, наши поедом едят Зинту, вот она мало-помалу и начинает немного нервничать и даже психует, хотя, на мой взгляд, не стоит.
А у р е л и я. Почему ж так вдруг и едят?
М а й р а. Вы не понимаете? Из зависти.
А у р е л и я. Да что ты.
М а й р а. Из черной, мерзкой зависти, честное слово. Сколько из нашего общежития за это лето вышли замуж, полторы…
А у р е л и я. Полторы?
М а й р а. Нельзя же считать за целое ту, которая тут же развелась? Полторы, но подойдите к любой из остальных и спросите, не хотела бы случайно и она… Спросите, и услышите, ха-ха! Поначалу из зависти зубоскалили, в основном по поводу первой семьи Феликса, почему она распалась и так далее, а когда почувствовали…
З и н т а. Прекрати, пожалуйста!
М а й р а. Когда почувствовали, что наша комната хлопает ушами, подло состряпали нечто ужасающее: будто бы Феликс меньше Зинты!
А у р е л и я. Да что ты говоришь!
М а й р а. До чего могут дойти!
А у р е л и я. А на самом деле это вовсе не так?
М а й р а. Не так, мы специально измеряли. Когда Зинта сбросит каблуки, Феликсинь даже чуть выше. Но поди внуши им, этим! В коридоре на стене нарисовали цветными мелками карикатуру, ужасающую: гигантская старуха идет через Огрский мост на эстраду{125} — над синими волнами, каких на Огре сроду-то не бывает! — идет через мост на танцы под руку с пигмеем, а внизу большими буквами…
З и н т а. Майра, я прошу тебя!
А у р е л и я. В коридоре на стене, говоришь.
В женском общежитии.
М а й р а. Прямо напротив нашей двери… У меня тяжкие подозрения на одну уродку с четвертого этажа. Если удастся доказать, что это ее почерк, наша комнатка выплеснет ей в физиономию помои и заставит привести коридор в порядок, доведя его до нужного эстетического уровня, собственным языком слизывая свой абстракционизм!
А у р е л и я. Вы же сущие дикарки там, на этом комбинате.
З и н т а. Если послушать Майру!
М а й р а. Нас много, с разных концов страны и с разными автобиографиями, и мы разные.
А у р е л и я. Однажды вечером на станции, когда подошел московский поезд, трое ваших слонялись в подпитии возле вагонов и всячески пытались завести разговор с пассажирами-мужчинами.
М а й р а. Ну как же. Слышали, слышали.
А у р е л и я. Об этих троих?
М а й р а. В одном нашем цехе наберется сотни три таких, кто хорошо работает, поет в ансамбле, и бегает кроссы, и все, что нужно, и никто в городе даже ухом не ведет, но стоит трем обезьянам поболтаться по перрону станции, все Огре на ногах и показывает пальцем на три сотни, нет, на три тысячи наших девчат!
А у р е л и я. Соседский Арманд повадился с ребятами из своего класса ходить на танцы. Как послушаю, что там ваши девушки…
М а й р а. Верно? Девушки… А сами они как себя ведут на танцах, этого вам ваш Армандинь не рассказывает? Как они обращаются с нами!
А у р е л и я. Как им позволяют обращаться, так и обращаются.
М а й р а. Вы тоже считаете, что виноваты всегда девушки?
А у р е л и я. Я, живя в комнате, все больше слушаю, что мне рассказывают. Заходит Армандинь и рассказывает о перроне и о танцах, от тебя слышу, как поедом едят дитя человеческое, о надписях на стенах общежития, о помоях, выплескиваемых в лицо, о…
М а й р а. Да, но…
А у р е л и я. Но… Ну?
З и н т а. Один-ноль в пользу тети Аурелии!
М а й р а. Она не права, но посадила она меня крепко, я тоже признаю.
А у р е л и я. Зинта, ну как будем делать?
З и н т а. Как вы скажете.
А у р е л и я. Ну нет, нет. Сама. Я тебе высказала, что думаю, но свадьба твоя и платье тоже, вместе с фатой — до плеч, до пят или хоть во всю лестницу до парадных дверей, и такие бывали.
З и н т а. Вы смеетесь.
А у р е л и я. В этом случае нужно, чтобы во время брачной церемонии кто-нибудь нес фату, а потом невеста перекидывает ее через руку. Позже, когда садятся за стол или когда танцуют первый вальс. Смотрится хорошо, потому что силуэт получается богаче и интереснее.
М а й р а. Это у Зинты и у самой есть, такой силуэт.
