– Тогда моё условие. – Джим откинулся на спинку кровати. – Каждый вечер, во сколько бы ты ни закончил – ко мне, на перевязку. И никаких корнишонов.
– Никаких, – кивком согласился Арсень. Ухмылка меньше не стала. – Они как раз закончились. А пункт «во сколько бы ни» подразумевает пять утра? Вечер для Пера – понятие растяжимое.
– Во-сколько-угодно. И прекрати пока рисовать, не тревожь руки понапрасну.
– Прекратить? – он лениво, как кот на солнце, зажмурился. – Ладно.
– Всё, спи. – Джим поднялся. Нашарил упавший ремень сумки, попал ногами в ботинки, примяв задники. – Завтра забегай. Лайзу я предупрежу.
– Бывай, док.
Джим направился к выходу. Ему предстоял новый скрупулёзный разбор переписанных дневников. Кажется, один его знакомый, увлекающийся литературой, называл это герменевтическим кругом.
====== 6 – 7 декабря ======
В какой-то там по счёту раз Джим перечитывал, как Джон отобрал игрушечный поезд у брата. Эта ситуация потрясающе стройно ложилась на его теорию о диссоциации личности, но кое-что его всё же напрягало.
До этого – никаких отклонений.
В прошлом мальчика не наблюдается никаких душевных потрясений, на фоне которых мог обособиться комплекс.
Диссоциация не зарождается так, на пустом месте, в счастливом детском сознании.
Джим отложил листки – от вглядывания в них уже глаза болели – откинулся на спинку стула и устало помассировал виски. Хотелось спать. И голова слегка болела: день был относительно спокойный, и именно поэтому Джим сегодня слишком много читал. Почти всего Меннингера.
За окном, в рассохшейся раме, заунывно гудел ветер, несильный, холодный, с мелкой снежной крошкой. Он задувал во все щели, стучался… В кои-то веки Джим порадовался, что сидит здесь, а не снаружи.
Итак, здравствуй, Джо, – Джим снова начал с начала дневника. Если удастся докопаться до причины, того события, с которого сознание мальчика начало расщепляться…
Стучит ветер. Как будто за окном ставни, и он порывами приподнимает их, и бьётся о стену, бьётся… Стучит, скрипит, воет так тоскливо и несчастно, что хочется запустить его внутрь.
И будет у Кукловода ещё одна марионетка, – мысль о ветре, запертом на правах обитателя особняка, вызвала у дока лёгкую усмешку. – Здравствуй, Джо…
Строки, написанные лёгким подростковым почерком, стали уже такими знакомыми, что смысл почти не улавливался. Как у слова, повторяемого несколько раз подряд.
Стук. Уже не робкий стук ветра, нет – уверенный и в дверь.
– Заходи, – позвал Джим, не оглядываясь, но дверь успела распахнуться ещё до того, как он произнёс первый звук.
Ну да, кто же ещё будет ломиться к нему так поздно. Тяжело раненые обычно не стучат, не до того им, а Джек недавно был.
– Я устал и замёрз, – пожаловался хитрющий голос где-то на краю поля зрения. Арсень, даже не подойдя к доку, уверенным шагом направился к его кровати.
Джим соизволил обернуться. Подпольщик, закутанный в свой клетчатый плед, уже деловито разувался на приступе к лежбищу.
– Холодно, – продолжал ныть совершенно не несчастным голосом Арсень, запинывая уже давно утратившие приличный облик кроссовки под кровать, – если не пустишь, к Дженни пойду. Ей пледа не жалко будет, и чаем угостит завсегда.
– Это намёк, чтобы я сходил за чаем? – Джим приподнял одну бровь. Конечно, он привык к нахальству подпольщика, но сегодняшнее представление было чем-то особенным. Потерпевший тем временем нырнул под его одеяло – прямо так, в грязной одежде, и каким-то невообразимым образом намотал его на себя.
– И бутербродиками Дженни всегда угостит, – из пледа на последователя смотрели наглющие, разве что не мерцающие, как у кота, глаза. Лицо худое, измождённое, под глазами тени, и всё одно – наглющие. – С корнишончиками там…
– Корнишоны закончились, – парировал Джим, – ты мне сам говорил.
– Ну, мало ли… – пледовый комок поёрзал и стянулся поплотнее, – ты всё же поищи. Может я недоглядел, понимаешь ли…
– Арсень, я сделаю тебе бутерброды, – Джим понял, что если не прервать разбухтевшегося парня, подпледовый монолог затянется, – но ещё одно поручение, и вместо них получишь овсянку.
Кокон настороженно затих.
– Молчу, – заверили оттуда через секунду. – Лежу и молчу. А ты ещё здесь?
– Нет, я уже там. – Опыт подсказывал, что подобные фразы лучше без ответа не оставлять. А то совсем обнаглеет.
Через десять минут донельзя довольный Арсень уже жевал бутерброд, нежно прикусывал последний корнишон (нашёлся в самой глуби холодильника) и шумно хлебал горячий чай.
– А кетчуп намазал непрофессионально, без души, – прочавкал под конец трапезы, когда Джим уже снова ушёл в перечитывание записей. – У меня лучше получается.
– Так сам бы и делал.
– Я больной! – Возмущение в духе оскорблённой невинности. А если на него сейчас обернуться, как пить дать, глаза всё такие же хитрые.
– Арсень, путь в мою комнату проходит очень близко от кухни. Или ты тайными дорогами?
– Я ползком… – сообщили позади хриплым трагичным шёпотом. – Ну что это такое? Может же заслуженное Перо особняка отдохнуть вечерок, а, док? Сам мне отдых прописывал, между прочим.
