Здесь каждая стена пропитана их смертями, в каждую ручку двери вместе с кровью всосана частичка их души. Иногда они приходят – во сне, а в последнее время и просто, когда закроешь глаза. Смотрят, шепчут, силятся дотянуться до сердца осклизлыми пальцами.
Им не нужна жизнь Джона. Она не вернёт им собственную. Им не нужна месть. Они просто хотят ощутить тёплую, живую кровь на своих ладонях.
Джон думал о самоубийстве. Но не захотел пополнить их голодные ряды, чтобы смотреть в души живым пустыми глазницами.
А если жить – зачем? Он отомстил за мать ещё в первом акте. Кто-то из умерших там точно был её убийцей, все факты указывали на это. И ему больше нечего тут делать. Кукловод и то более жив, чем он – с целью, с желаниями, со своим неутолимым голодом. Пусть боль, пусть ярость, что угодно – эти чувства делают его живым.
Джон если и жив, то по инерции.
Рука выводит на очередном листке набросок. Пустые глаза. Это была девушка, циркачка. Когда Джон забирал её ещё тёплое тело из комнаты, он даже не стал закрывать ей глаза.
Тогда ему казалось, что так он подарит ей несколько мгновений на свободе, вне особняка. Перед тем, как класть в яму.
А я хочу уйти.
Я уже ушёл, живу в прошлом, а настоящее проносится мимо смазанными снами. В ней – повзрослевшая Джейн, сумасшедшие Файрвуды и белобрысое Перо, которое почему-то бесконечно нравится Кукловоду. И он – Кукловод – правит в этой реальности.
Здесь никому не нужен последний отпрыск семьи Фоллов.
Хочу уйти.
Рука размашисто пишет это на очередном листке. Пишет, а после – жирно обводит каждую букву.
Хочу уйти.
Пусть даже в посмертии он вечно стоит на коленях перед могилой матери. Пусть смотрит в глаза девушки, мельком, урывками, пока копает ей могилу. Тогда он ещё хоть чего-то хотел.
Комментарий к 14 декабря В Англии используется 12-ти часовой формат времени. Полдень обозначается как “12:00 pm” – “12 после полудня”, а далее нумерация соответствует обычному счёту: 13:00 – 1pm, 14:00 – 2:00pm, и т.д.
====== 17 – 18 декабря ======
Ошейник натянулся сильнее. Металлическая полоса, спрятанная под слоем мягкого материала, впилась в кожу. Подсунутая под ремень ложка вдавилась черенком в позвоночник и начала гнуться.
Будь ты проклят алюминий
Заточить бы
Арсений захрипел, но ещё сильнее надавил на черенок ложки. В глазах потемнело, он завалился на спину, в промежуток между вытертым подлокотником красного дивана и странной механической бандурой.
Хрипение сделалось глуше. Плотная кожаная полоса ошейника врезалась в горло. Арсений задёргался под звон цепи, усиливая нажим. Ложка дёрнулась в последней попытке прорвать ремень и согнулась окончательно.
– Ы-ы, твою ж… – просипел подпольщик, зажмуриваясь. Жадно хватая воздух раскрытым ртом, вытащил из-под ремня согнутую пополам ложку и отшвырнул в сторону. Орудие ударилось об картину предположительно восемнадцатого века, висевшую над массивным письменным столом, и грустно упала куда-то вниз. Кожаная полоса перестала вгрызаться в горло. Арсений кое-как сел, просунул палец под плотный ошейник, проверяя.
Хоть бы чуть ослаб
Он снова лёг на пол, на этот раз на живот, и пополз. Нужды в этом особой не было, но так, на полу, можно было увидеть куда больше полезных предметов, а времени мало. Уже точно около полуночи, маньяк мог вернуться в любую минуту.
Бумаги, стопки газет, лампы – три штуки, торшер, провода… провода старые часы, показывающие половину второго всегда половину второго – проползя мимо них, Арсений снова услышал тихое-тихое мерзкое тиканье внутри плоского корпуса, – книги, странная табуретка на трёх тонких ножках, чайник, болтающийся провод от телефона, статуэтка кого-то явно древнеримского, фикус в горшке, снова книги, ручка, уроненная им ещё утром кисть в засохшей краске…
Арсений схватил кисть, дополз до края ковра и сунул рукоять под ошейник. Через десять секунд обломок деревянной ручки улетел куда-то к книжному шкафу, а подпольщик растянулся на полу.
– А ведь хорошая была кисточка. Прости меня, хорошая кисточка…
Досчитав до десяти – силы без лишней нужны тратить не стоило, – он пополз в дальний угол комнаты. Туда, где стояла трёхногая табуретка. Цепь предупреждающе натянулась; пришлось распластаться по полу. До предела вытянувшись, подпольщик кое-как зацепил растопыренной пятернёй одну из ножек стула. Табурет грохнулся на пол, угодив ребром сиденья по его предплечью. Арсений зашипел, выдёргивая из-под него руку, но тут же перехватил ножку, подтягивая стул к себе. Выполз вместе с ним на середину ковра, между мольбертом и столом, по пути прихватил из пачки салфеток (маньяк притащил, сморкаться и чихать) три штуки.
