Кисть, выписывающая блики на волосах маньяка, сорвалась. Арсений торопливо подобрал лишнюю краску. Он старался не слушать. Но Кукловод и не стал продолжать. Замолчав, он задумался о чём-то.
Арсений молча и сосредоточенно работал, вкладывая в картину всю свою концентрацию. Чтобы, даже когда маньяк снова заговорит, не услышать его. Или хотя бы не слушать.
Свечи мягко мерцали, разгоняя мрак старой комнаты, отражаясь в полированной мебели, в бронзе подсвечников, бросая отблески на маньяка.
А ведь у тебя седина. Пряди… Как же я в первый раз не заметил
Мысли потихоньку становились всё дальше от реальности. У него получалось уходить в картину на целые часы, и тогда не надо было думать. Работа была на стадии завершения – правка, прописывание мелких деталей, блики, уточнение рефлексов. Кукловод дошёл до того, что три раза выпускал под свой контроль Джона Фолла. Чтобы Арсень смог дорисовать его тень.
Подпольщик сосредоточился на этой мысли – соотношении Джона и Кукловода, и окружающий мир начал потихоньку распадаться.
– Джим… – задумчиво выговорил маньяк.
Не сработало. Сознание махом вернулось в реальность, сердце подпрыгнуло, стукнувшись о рёбра, а после его как ледяной лапой сжало. Арсений дёрнулся под прикрытие мольберта, уткнувшись взглядом в левый нижний угол картины.
Заткнись не говори молчи
– Изматывать себя работой он не прекратил, напротив. Выглотал весь запас кофе. Не знаю, как Подполье будет обходиться без допинга. Но кофе, кажется, перестал действовать. Док недавно нормально заснул впервые за шесть суток. И даже не сидя, как все последние дни, нет. На своей кровати. Во сне метался, скинул все покрывала, потом прикусил губу. Хоть какая-то кровавая плата, а то, кажется, он слишком привык рассчитываться за свою свободу и свободу брата твоей кровью…
Краска на кисточке закончилась, Арсений тёр по одному и тому же месту сухой кистью. Опомнился, подцепил комок краски, торопливо замазал протёртый участок, кинул взгляд на свою модель, сверяясь.
Маньяк слегка улыбнулся.
– А ты знал, что он разговаривает во сне, Перо?..
Арсень рисовал, а Кукловод вбирал взглядом каждое его движение, каждый взгляд и, особенно – каждую реакцию на то, что ему рассказывали.
Эта жгучая чистота эмоций, этот накал, эта боль во взгляде! Кукловод пил её, даже тогда, когда Арсень прятался за мольберт – эти прятки давали даже больше эмоций, чем слегка сжатые губы, чем морщинка между бровей. И каждый всплеск – как глоток свежего воздуха, который вдыхался полной грудью, до боли в расширяющихся рёбрах.
Эта марионетка определённо стоила всех потраченных на неё усилий. За эти несколько дней Кукловод научился перевязывать руки, разбираться в заживляющих и обезболивающих мазях, антибиотиках и тому подобное. Первые дни, пока Арсень ещё не приходил в себя, пришлось научиться делать инъекции глюкозы: даже ему, слабо знакомому с потребностями организма, было понятно, что лежащему без сознания Перу нужна подпитка.
Добывал лекарства – дорогие, качественные – через знакомых поставщиков фармакологии.
Вчитывался в инструкции к применению: по часу, до рези в глазах и тупой боли в голове. Но зато – понял. Смог.
Самых больших трудов стоило ему понять, что нельзя требовать рисовать у еле приходящего в себя Арсеня. Поначалу всё втискивал в его скрюченные пальцы кисти или карандаши и постоянно выходил из себя, когда Перо ронял их на пол...
И вот результат – сидит перед ним, рисует, прячется за мольбертом от информации о своих ненаглядных паразитах. Страдает.
И надо не упустить ни кванта его эмоций.
– Да, можешь себе представить? Я вот раньше за ним такого не наблюдал… – Кукловод, трепеща внутри, втянул в себя воздух. Очень медленно, смакуя, как будто вместе с воздухом в него вливались человеческие чувства Пера. – Кстати, можешь о нём особенно не переживать. Он, кажется, уже смирился.
Арсень молчал, как будто полностью уйдя в работу, но Кукловод чувствовал – притворяется. Кукловод чувствовал боль.
– Джим даже продолжает руководить фракцией. И перестал донимать меня разговорами, что не может не радовать. В общем, я бы не сказал, что его поведение поменялось. Правда, в следующей поставке снова придётся дать кофе... Не лишать же доктора любимого наркотика. Мне доставляет огромное удовольствие наблюдать за ним. О, если бы ты видел…
Кукловоду захотелось закрыть глаза от удовольствия. Несмотря на то, что наблюдение за Джимом было не непосредственным, он иногда перехватывал глазом камер его тёмный, почти сумасшедший взгляд. И это было потрясающе.
– У меня хорошее воображение.
– Не сомневаюсь.
Дальше рассказывать Кукловод не стал, да и не было надобности. Дальнейшее описание только затрёт краски только что выписанной картины. А так – небольшая недосказанность плюс действительно неплохое воображение Арсеня.
Он позволил себе расслабиться на диване.
