Прошёл к столу, включил настольную лампу. Резкий жёлтый свет упал на стопку рисунков. Арсений вытащил из-под неё чистый лист, плюхнулся на табурет. В руку сам собой – черный, рядом – подборка коричневатых, охристых, серых, голубых и синих карандашей. Резкими росчерками на бумаге серая стена, неровная каменная кладка, линии перил, навес, кусты, разросшиеся до того, что сухие листья (желтовато-охристые, коричневатые мазки) уже виднеются из-за крыши, голубовато-серым, с чёрными отчерками тени, крыльцо-ступеньки, чёрно-серебристые витушки чугунных перил. Быстро, почти с закрытыми глазами, паутиной линий фигура в длинном тёмном пальто, волнистые волосы, прикрывающие уши – ослабла резинка, пряди выбились и ветром – им же, этим же ветром-объяснением замёрзшие руки придерживают воротник, стягивают от холода, пальцы – линии – сжаты, напряжены, а в чертах лица покой. Прикрыты веки, чуть улыбаются губы, нет этой резкой складки между бровей – карандаш едва не срывается похоже чёрт меня похоже слишком похоже и на ступеньках под тяжелыми чёрными ботинками – сорванные ветром сухие листья…
И ещё – линии зримее, резче, отчётливей, тени, мечущиеся, ветром, согнутые им ветки, сорванная листва – всё явственней, реальнее, почти осязаемо, выпивая карандаши до стирания грифеля и шарканья сточенного дерева о рельеф бумаги…
Мягкий грифель ломается на очередном мазке. Арсений отбрасывает карандаш – он падает на перепутанные – в разные стороны заточкой – остальные, издавая глухой стук, с таким, наверно, сталкиваются высохшие кости. Пальцы впиваются в волосы, зубы сжимаются до скрежета, горло перехватывает жутким спазмом.
А что я люблю в прошлой жизни, память?
Он не знал. Может, он любил Софи, может, теперь любил память о ней. Может быть. Но думал тогда, когда хотел набухаться под Рождество, что даже если они выберутся из особняка, ему придётся метаться между Джимом и ней. Думал – и на сердце было так паршиво, что дальше некуда. Потом – взрыв, Сид… слепота Джека.
Мир расплывался. Он становился цветовыми пятнами, как фотография с плохо настроенной резкостью.
То, что до особняка, потихоньку стиралось. Реальной оставалась только память о Софи. Это она вытащила его из бесконечной череды попоек и шатания по улицам. Вытащила, помогла познакомиться с нужными людьми, чтобы найти стартовую работу по способностям. Она была его музой год, ни одну, даже самую профессиональную модель, ему не нравилось фотографировать настолько, как Софи.
Он любовался ей, посвящал лучшие фотографии… и понимал, что нужен уставшей от постоянных мимолётных связей аристократке не меньше, чем она ему. Она нашла в нём необходимый покой, надёжность. Он в ней – вдохновение и особую мягкую, чарующую ауру, присущую только сильным и глубоко страстным женщинам. От одного её присутствия кружило голову, а руки тянулись за фотоаппаратом. Софи только загадочно, с едва уловимой насмешливостью улыбалась в ответ... знала, что творит с ним. И знала, что будет после.
А теперь
Что теперь
Я помню фотографии, значит, дни, когда я их сделал и помню её в эти дни
Нашу неделю в горах
Я помню как она рисовала свет в мастерской её руки
Помню как несло крышу когда она раздевалась
Я помню как она приходила поздно уставшая забиралась в туфлях и одежде на кровать и прижималась ко мне
Как иногда курила
Я запах её духов помню
Я помню, как она просила меня позвонить
Я помню что она хотела купить синий зонтик
Блять
И всё. Если подумать, из ярких воспоминаний осталось не так много или не так мало. Софи была частью того мира, который он неосознанно держал у себя в голове про запас. Когда это мир, мир особняка, вдруг оборвётся – неважно, по какой причине, будет тот, другой. И он вернётся… он ведь открыл восьмую комнату. Теперь это реально.
Вернусь куда зачем к ней?
Если ждёт
Она мне нужна
Великий потолок
А мне внешний мир нужен без
Джим я ж без тебя загнусь
Он осознаёт мысль и издаёт сдавленный грустный смешок.
Ну да, ты без него загнёшься. В прямом смысле. Кому ты нахрен нужен тебя каждый раз лечить и перематывать?
А ты ему нужен в реальном мире? Там, за стенами ты ему нужен будешь, герой? А может и впрямь в тебе из способностей – только с чувством, толком и расстановкой трахать всех, кто хоть мало-мальски понравился… Но это в другую сторону, ты тогда не свою профессию выбрал.
Он прижимается лбом к столу. Закрывает глаза. И почти с облегчением слышит, как за его спиной Джек начинает кашлять.
Дженни спит. Веки покраснели и припухли, но дыхание спокойное, затруднено только немного.
Всё же она долго плакала.
А Джим сидит рядом: рука на плече девушки, вторая опирается на кровать. Голова опущена.
Только стоило успокоиться за работой над реактивами, и тут это. Слёзы Дженни, к стыду сказать, произвели на него не такое впечатление, как визит Арсеня. И док, как мальчишка, старался всё время, пока тот в комнате, не смотреть, не обращаться к нему.
Глупо. Глупо до безобразия, но как быть, если смелости не хватает вести себя как обычно? Хочется сбежать от разговоров, от контактов, от всего, что причиняет боль.
