– Я помню про список. Завтра займусь, – сказал Перо в спину хвостатому. – Когда…
– Завтра к вечеру.
Арсений хмыкнул, но развернулся на выход. Хвостатый всегда умел дать понять, что желает остаться в одиночестве.
Отбегав полтора часа во дворе, Арсений подобрал на крыльце свою сумку и сразу пошёл в душ. Всё остальное ждало. Вечером, перед тем, как начать доставать его вопросами о Кукловоде и портрете, Лайза притащила записку от Джима. Обняла его сзади, вроде как соскучившись, а сама сунула украдкой в задний карман его джинсов листок, очень ловко, на взгляд Арсения. Он потом перепрятал в сумку.
Любая записка, читанная на виду у камер, даёт Кукловоду лишний повод что-нибудь сделать Джиму. И попробуй вот объясни, что ты сейчас порвал на восемь частей и съел всего лишь безобидную записку от Билла с просьбой найти целые шнурки, потому что больше никто во всей фракции этого сделать не может, а вовсе не любовное послание.
У Кукловода было трепетное отношение к тому, что он признал своей собственностью.
Арсений заперся в ванной на первом этаже, включил воду и сел на коврик. Свет включать не стал, и теперь пришлось держать фонарик в зубах, разворачивая сложенный в восемь раз листок бумаги.
Под грохот воды, падающей на чугунное дно, кое-как справился непослушными пальцами с листом, пристроил фонарик на бортике ванны и принялся читать.
«Арсень, я тебя люблю. Люблю и верю. Но я всё равно очень благодарен тебе за твою записку. Теперь мне легче будет переносить наш разрыв, пусть и формальный.
Мне тебя не хватает. Джеку тоже, хотя он ни за что не признается. Он, кстати, всё ещё спит со своим синим котом.
Я с нетерпением жду окончания этой ужасной истории с портретом. Выживи, Арсень. Очень тебя прошу, любой ценой – выживи. С остальным мы справимся.
Теперь насчёт дела. Кеторол или Найз, они достаточно сильные. Но без наркотического эффекта. Не знаю, зачем тебе анальгетики, а ты не признаешься. В любом случае – принимай их осторожно. Очень осторожно, у сильных анальгетиков слишком много побочных эффектов. И прошу тебя, почаще обрабатывай раны. У меня сердце болит из-за того, что я не могу сделать этого для тебя самостоятельно.
Не думал, что скажу это, но не увлекайся овсянкой. Ты же не ешь её целыми днями? На месте Кукловода я был бы недоволен.
За меня не переживай. Я много волнуюсь, и поэтому стал так выглядеть.
Мы с Джеком ждём тебя, Арсень. Мы все тебя ждём.
С любовью,
Джеймс Файрвуд.
P. S. Записку не жги, у Кукловода точно есть датчики дыма. Есть тоже не советую. Будет идеально, если ты размочишь её в воде и смоешь в унитаз».
Дочитав, Арсений едва не взвыл.
Всё? Почему-то я думал что больше будет
И что ещё за плохо выгляжу потому что волнуюсь?! Чего за детский сад, он правда думает, что обманул так, что ли?
И что с ним?
Но записка, само собой, молчала. Ей было плевать на странные подозрения о состоянии Джима.
Перо даже перевернул листочек на другую сторону, но увы. Перечитал короткий текст ещё раз. Запомнил названия анальгетиков, перечитал на пять раз фразу «я тебя люблю» – в этом была надежда и надёжность. Скривился, зацепив взглядом «выживи». Поскрёб пальцем нижнюю строчку, сам не понял зачем.
Поднял лист на просвет к фонарику.
В нём, в этом листочке, было слишком мало Джима. Много и всё равно мало. Мало его ровного красивого почерка, мало тепла его руки, касавшейся листа.
Зато отпечатков завались. И компромата. Уничтожить записку надо
Арсений положил полусмятый листочек на пол, сам улёгся рядом, на коврике. Здесь грохот воды по чугунному днищу был катастрофический, эхом отдавался от кафельной плитки, отталкиваясь от стен, множился и менял форму, как узор в калейдоскопе. Перо вжался щекой в резиновый коврик.
Положил руку между собой и запиской и стал фокусировать взгляд то на ней, то на своих пальцах.
Внутри, под горлом, тянуло тоской.
Хотелось Джима. Неважно где, хоть на чердаке, хоть во внутреннем дворе, хоть в коридоре, хоть здесь. Но здесь бы он не согласился, на холодном полу.
Да какая разница
Хотелось убедиться, что с ним всё в порядке без всяких неуклюжих намёков, любить его, выцеловывать тёплую со сна кожу. Гладить, медленно раздевая. Бормотать какую-нибудь чушь о плесени, захватывающей мир, или о Табурете, который разросся до размеров среднего дракона и развалил стенки особняка, да чёрт ещё знает о чём, Файрвуд-старший любил слушать его ересь.
Джима было мало и хотелось так сильно, что в горле тянуло почти до боли.
В моём мире… – Арсений протянул руку чуть дальше и потрогал шероховатый лист – всё что он мог себе позволить, – в моём мире хоть кто-то остался не сумасшедшим? Джим сходит с ума. Я схожу с ума. Окружающие нас люди. Этот дом сходит с ума.
Он полежал так ещё, затем со вздохом поднялся и принялся рвать записку на мелкие клочки, смывая в слив ванны.
