Мир преимущественно состоит из серого цвета, – сказал собственный уверенный голос в голове. – Ты присмотрись, чувак, если не веришь. Как бы предметы ни маскировались за яркими цветами, в них во всех притаился серый. Потому чёрная краска у художников так и летит, ты об этом не думал, да? Расход – десять к одному минимум, а белил так и того больше. Черный и белый дают серый.
Цвет окружающего мира.
Рядом позвали. Осторожно и неуверенно. Ещё раз, не добившись ответа, сунули ярко-оранжевую соломинку. Соломинка потянула за собой ворох ассоциаций – хороших и не очень, но всё же обрадовала.
Соломинка сулила воду.
Но пить ему много не дали, отобрали. Вхолостую цокнув зубами, Арсений оставил попытки поймать ускользающую соломинку.
Она исчезла в сером.
– Как себя чувствуешь? – чуть дрожащим голосом спросили свыше. Склонилась тёмно-серая тень. Арсений наблюдал её расплывчатые очертания, переходы серых оттенков один в другой.
Моргнуть пару раз.
Голос знаю. Да, знаю.
Внутри теплеет.
Кто-то захлопнул дверь в ледяной ад. Он, несмотря на старания Художника, выжил. Выжил и угробил эту тварь. Вместе с Кукловодом, картиной и куском своей жизни.
Губы сами собой расползаются в улыбке.
– Ж-жим… Я… как будто… завтра мой день рождения.
Хватает на одну эту фразу, да и то слабенько.
Скажи что всё закончилось
Я же где-то в больнице
Джон нас выпустил? Все живы?
– Т-ты… – голос Джима прерывается, дрожит, – ты смог. Да, ты… чёрт, так долго репетировал фразу…
Пауза, во время которой, стараясь успокоиться, Джим медленно вдыхает и выдыхает.
Потом, уже спокойнее.
– Ты смог. Твой план был удачен.
– А-а. В порядке…?
– Безусловно, – негромко фыркает, – не считая того, что ты весь изранен.
– Соломинку… мне.
– Ну да, какое нам дело до судеб мира… – в губы тыкается соломинка. – Арсений… ты не изменился.
– У-уэм? – зашвыркать водой, и только потом сообразить. – Арс…сений?
На всякий случай прикусив соломинку – вдруг опять отберут, повернуть голову. Удаётся. Ну, значит, шея не сломана точно. Из серых пятен постепенно рисуется Джим. Он в чём-то тёмном, а большего не увидишь на фоне окна. Светло-серый свет размывает фигуру.
Вот надеюсь я достаточно выразительно хмурюсь, чтоб он ответил
Чёрт бы побрал эту слабость
– А… да. Мне кажется, тебе немного рано, но...
Джим склоняет голову так, что выбившиеся пряди почти завешивают лицо, сцепляет руки в замок – Арсений скорее догадывается по движению локтей, чем видит.
– Ты в своём времени.
Арсений слабо выдохнул через соломинку. Получился лёгкий свист, почти как вздох.
– Закончилось?.. – умоляющим хрипением. – Пр…клятие.
Чёрт да не молчи ты расскажи всё я больше сил на попытки тебя просить потрачу НУ!
– Силы не трать. Расскажу, что смогу, просто не торопи. Мне тоже нужно собраться с мыслями. – Тихий вздох и мучительная пауза в несколько секунд. – Для меня – да. Тебе ещё придётся вернуться. Когда оклемаешься, конечно…
Снова сбилось дыхание. Будто не хочет вспоминать. Сглатывает и продолжает.
– Давай пока на этом закончим. Я проинструктирую тебя, когда придёт время возвращаться. Сейчас… совсем мысли спутались.
Арсений слегка ёрзает головой по подушке, изображая кивок. Зажатая в зубах соломинка ярким оранжевым взрезом по мягкой серости. Не разжимая зубов, он медленно закрывает глаза. Слегка шевелит пальцами.
– Думал… уже. Здесь призрак… был. Не кончилось…
Волосы чувствуют мягкое прикосновение – Джим проводит по ним, впутывая пальцы.
– Прошу тебя, спи. Тебе нужно.
– Соломинка.
Пластмассовая трубочка выскальзывает из разбитых губ.
– Не девай никуда, – уже проваливаясь в сон. – Проверю…
Палату заливал яркий солнечный свет.
Эта была куда просторней и шире, чем в Вичбридже, и находилась в частной клинике, где работал Джим. Файрвуд припрятал Перо под своё крыло сразу же, как только стало возможным спокойно, без угрозы для здоровья, транспортировать его в Лондон.
По косвенным признакам Арсений понял, что его лечение оплачивает Фолл, а пребывание в этой клинике обходится дороже, чем проживание в пятизвёздочном отеле. Но это, по выражению приходящего Файрвуда, волновать его не должно.
Равно как и всё остальное.
Вообще ничего не должно волновать.
Это для здоровья вредно.
Арсений нахмурился. За исключением нескольких первых фраз о том, что его план удался, и пояснений чуть позже, что Джон избежал тюрьмы, Файрвуд не проронил больше ни слова на тему особняка. Ни кто выжил, ни кто погиб, вообще ничего. Если Арсений спрашивал – а делал он так каждый раз, когда Джим заходил к нему в палату – доктор отмалчивался или говорил, что рассказывать ему не может, чем доводил Арсения до тихого бешенства.
Хотя мало ли что за десять лет случилось. Может, он давно уже живёт с кем-нибудь спокойно себе, да и всё.
Но это всё равно не объясняет, почему он не говорит о выживших! Я что, ребёнок, в истерику впаду, если правду узнаю?! Или там что-то настолько страшное случилось?
