Ещё чуть дальше, на столике – газеты (Фолл через Джима передавал ему те статьи, где говорилось хоть что-то интересное о случившемся, а заголовки самых забавных, на его взгляд, подчёркивал красной ручкой). Поверх них – небольшой фотоаппарат, подарок Джейка на первое время, узнавшего, что свой родной «Nikon» он потерял. На подоконнике – ещё ваза с цветами и огромная мягкая игрушка-бегемот от Лоры. Бегемот, розовый, как мечта укуренного пацифиста, улыбался в духе истинного последователя Будды и смолил толстенную сигару.
Где она его взяла?
А-а, девочка всегда знала, как меня порадовать.
С фотоаппаратом была тоже связана своя история: позавчера, когда к нему должны были нагрянуть журналисты (дальше сдерживать прессу, как посчитал Фолл, было неблагоразумно), Арсений дожидался их с фотоаппаратом на коленях. Когда вся галдящая толпа, щетинившаяся микрофонами, диктофонами, проводами и готовая сверкать огнями вспышек на фотокамерах, ввалилась в дверь, он резко вскинул фотоаппарат и щёлкнул их на максимальной яркости вспышки. Передние даже замерли на секунду, кое-кто закрылся рукой.
– Всегда будьте начеку, коллеги. Знаете, как у Кастанеды: «будь алертен», – негромко заговорил Арсений, заставив их притихнуть (но не фотографов, уже вовсю щёлкавших, узнаётся своё племя). – Я оказался поразительно беспечен для человека, решившего забраться поснимать в заброшенный много лет дом.
Следом на него посыпались вопросы. Отвечал он максимально сдержанно и только на то, что не касалось особо уж «острых тем». Иронизировал, чтобы сохранить стиль. Рассказал о своём беспамятстве и ещё немного о том, как ему «тяжко пришлось».
Журналюг выгнали ещё быстрее – едва ли пятнадцать минут дали на всё про всё. После самых упорных вытолкала охрана.
На следующий день, вчера, то есть, от Фолла пришла кипа перевязанных газет и журналов со свежими статьями. К ним прилагалась записка – «ты теперь знаменитость, Перо». В большинстве, конечно, эту его первую фразу об алертности поместили в самое начало.
Арсений зевнул и слегка сполз вниз по подушке. От бинтов было жарко, и сидел он, пока Джим не видел, в расстёгнутой рубашке. На деревянной дощечке пристроился тонкий лист бумаги – всё, что смогла утром найти для него медсестра, когда тоскующему пациенту приспичило порисовать. Перемотанная бинтом рука неуклюже держала карандаш, но линии не подводили: выходили ровные, чёткие. Арсений почти задремал в солнечном свете, падающем из-за шторки, и рука сама собой принялась набрасывать силуэт особняка.
Когда дверь приоткрылась, он встрепенулся, отложил рисунок и осторожно сел прямее. Ждал с самого утра, а как подошло время, чуть не уснул. Софи, войдя, сразу попала в полосу солнечного света, и на её гладких тёмных волосах – сегодня свободно спадающих на плечи – вспыхнули золотистые искорки.
Арсений улыбнулся ей, ничего не говоря. Не хотелось. Просто видеть её уже было здорово. Знать, что Джим ей всё рассказал. Значит, врать не придётся.
Тем более не хотелось думать о предстоящем разговоре – ему надо было сказать, что он остаётся с Джимом. Из прошлого, но разницы нет: это было его обещанием покинутому миру особняка, куда он должен был вернуться.
– Нет, ты прекрасна, – не удержался всё-таки.
– Очень может быть, – Софи тоже улыбнулась, устаиваясь на стуле, ему на колени положила пакет. – Всё, что ты просил. Но, Саймил, ты же не серьёзно?
Арсений уже зашуршал содержимым пакета. Альбом с плотными листами, набор простых карандашей и две здоровенных коробки цветных – обычные и акварельные.
– Я тебя обожаю… Ага… и… пастель? Не работал, но это интересно…
– Да, теперь я определённо начинаю верить… – Она вздохнула, поправила своевольно отделившуюся от остальных прядь. – Нас не будут беспокоить некоторое время. Я хотела поговорить.
– Что, Джим уже не считает меня умирающим? – Арсений вывалил карандаши на одеяло. Сто восемьдесят штук – всех мыслимых цветов – раскатилось кто куда по зеленоватой ткани, и почему-то от этого зрелища даже дыхание на секунду перехватило. Он порадовался, что альбом планшетный – задняя корка из очень плотного картона, и можно рисовать на весу. – Вообще, я и сам хотел с тобой поговорить. Но лучше ты – первая.
– Не знаю, кем он тебя считает, – фыркнула Софи. После глубоко вздохнула, прикрыла глаза. – У нас будет ребёнок.
Арсений, уже принявшийся намечать в альбоме её силуэт, замер. Карандаш споткнулся, оборвав лишним росчерком короткую линию.
– Вот же, а… – Альбом оказался отброшен в изножье кровати. С одеяла посыпались карандаши – радостно взблёскивая лакированными цветными боками в свете – Арсений сразу и начисто о них забыл. – И ты молчала? Блин… Всё не то… Дай руку хоть, что ли… – попросил, совсем потерявшись в том, что нужно говорить.
