– Тёплое одеяло, сменная одежда, еда… – Джим устраивал сумки у раскладушки, – разберёшься. Ванная на первом этаже рабочая, но там холодно. Только воду набирать.
– Да уж, – фыркнул Перо. Не хотелось сейчас слушать никаких занудствований, ему просто было хорошо. Да вообще от мысли, что вернулся в особняк, его то и дело пробирал лёгкий и приятный озноб предвкушения. Наконец-то не лежать пластом, а действовать.
Софи с некоторой смесью отвращения и недовольства смотрела на раскладушку.
– Саймил, ты уверен, что на этом вообще можно спать? – Она слегка отодвинулась вместе с табуреткой, чтобы Райан мог пройти к печке с чайником.
– Я уверен, что на этом буду спать лучше, чем на больничной койке, – Арсений, не сдерживая улыбки, плюхнулся на шаткую конструкцию.
– Подумай, тебе ничего больше не нужно? – поинтересовался Джон от двери. Глянул на часы. – Если нет, то мы поедем. Поздно, а пока доберёмся до Лондона…
– Я позвоню, если что, – Арсений махнул ему рукой.
– Я останусь сегодня тут, – негромко сказал Джим. – Завтра к обеду вы всё равно вернётесь.
– Спать будешь на полу, Файрвуд, – ввернул Форс, пристроивший чайник на печурке. – Или Перо на полу, сами разбирайтесь.
– Уверен? – Фолл посмотрел на Джима только мельком. – Ладно, можешь пока составить список медикаментов. Софи, идём.
Она кивнула, с некоторым даже облегчением покинув старый табурет.
На прощание слегка обняла Арсения.
– Я привезу тебе ещё один альбом, – пообещала, коснувшись ладонью его щеки.
Арсений вызвался их проводить, для чего внаглую тиснул у Форса фонарь. Стоял на крыльце под навесом, где не моросил дождь, смотрел, как Джон несёт Софи до джипа. Худой, мелкий – ниже будущей жены на полдюйма (каблуков не считая) – но жилистый и сильный. Ну, хоть не дохляк, и на том спасибо. Софи не любила слабых.
Хлопнули дверцы машины, мягко зашумел двигатель. Фары вспороли темноту, и стало видно, как воздух пронзают острые серебристые иглы дождя. Автомобиль тяжко заворочался, разворачиваясь на узкой бетонной полосе, и канул в тоннель, унеся за собой свет.
Арсений ещё некоторое время стоял на крыльце, вдыхая сырой осенний воздух. Дурацкая улыбка всё не сходила с губ. Здесь, в этом особняке, по-прежнему было всё прошлое. Сколько-то там временных слоёв, проклятие, несколько тысяч дней, отделявших две тысячи одиннадцатый от первого… Зыбкая грань как полотно, занавеска – протяни руку, отдёрни…
Темноту заволакивало призрачным туманом. Смутный контур проявился на миг во мраке, не разглядишь.
Они всё ещё здесь, в этом особняке.
На смену эйфории пришла жуть. Арсений опомнился, понимая, что стоит, вытянув руку вперёд. Скрюченные пальцы приготовились схватить несуществующую занавесь и сорвать прочь.
Дыхание перехватило. В тихом шелесте дождя чудился и какой-то другой шорох – неясный, тревожный.
Зыбкая полугрань, – пришло на ум странное, не могущее существовать выражение.
Он поспешил вернуться в комнатку на той стороне дома, высоко держа перед собой фонарь. По стенам с облупившейся штукатуркой бежали неровные тени. Внезапно одна из теней вырвалась из-под его ног, темней и гуще остальных, метнулась прочь, в заугловую темноту коридора.
Сердце подпрыгнуло к горлу, забилось чаще.
Подняв фонарь, Арсений свернул за ней, но коридор был пуст. Эхо собственных шагов глухо разлеталось в пустоте. Он толкнул прикрытую дверь с падающей полоской света.
Джим и Райан сидели на его раскладушке, пили чай из старых кружек и негромко, устало переругивались.
Спорили о сквозняках – надо ли затыкать в этой комнатушке окна.
– Перо, сгоняй за дровами, – Райан дотянулся до чайника, плеснул себе в опустевшую кружку дымящегося кипятка. – Хоть какая-то польза. А то Файрвуд уверен, что тебя нельзя перегружать информацией на ночь глядя.
– Райан хотел посвятить тебя в тонкости функционирования проклятия, – Джим поднялся с раскладушки. – Я не… одобряю. Разве что сам захочешь, – он зябко передёрнул плечами.
– Подождёт до завтра. Иди, фонарь держи, будешь мне светить. Дрова в кладовке, значит… – Арсений уже протянул Джиму фонарь, когда увидел, как Форс, наклонившись, постучал по ножке стола. Из-под раскладушки шмыгнула та самая чёрная тень, а длинные пальцы хвостатого грубовато поскребли вылезшего кота по загривку.
– Табурет?! – опешил Арсений. Помотал головой. Какой, нафиг, Табурет – десять лет спустя?
– Это вы его так зовёте, – отозвался Райан, почесывая зверюгу. Кот громко мурчал и щурился на свет лампы. – Но да, кот тот самый.
– Арсений… – Джим потянул его за рукав.
Пришлось снова вываливаться в тёмный холодный коридор.
Файрвуд шёл впереди, неся фонарь. Огонёк света неровно прыгал, а вместе с ним в нервических припадках корчились тени на стенах, ранясь об острые края проплешин обвалившейся штукатурки.
– Я здесь будто дышу в разы глубже, – заговорил Арсений, не узнав свой же хриплый и будто севший голос. – Того и гляди, потянусь к фотоаппарату, серьёзно. А ведь все сорок дней в больнице думал, что вообще фотографировать не смогу. Не пойму, в чём дело.
