Перед глазами – до сих пор кровавая пелена Ада. Джон видел её, оборотную сторону дома, ту, которую они с Кукловодом раскормили до настоящего кошмара. Голодные зияющие провалы, горячее дыхание потустороннего жара, всхрипы и всхлипы стен: булькающие, влажные, а иногда наоборот – пересушенные. Будто умирающий в пустыне старается заглотить обожжёнными лёгкими очередную порцию ядовитого воздуха. Ладони обжигал живой уголёк, вложенный Пером, а сознание рвалось, металось из стороны в сторону, объятое паникой.
Это не мог быть его родной дом. Не мог быть дом, который он отвоевал у мерзких стариков. Да даже тюрьма для сорока человек – невозможно.
Не весь ад, но половина его точно – кровью стекает с рук Джона.
И насколько эти знакомые с детства стены пропитаны тьмой и пламенем, сколько ужаса вобрали?
Джон, увидев, с трудом держал себя в руках. Даже не выронил уголёк. Но что-то в его лице, видимо, изменилось, потому что после, уходя, он почувствовал на запястье исчезающе-прохладное прикосновение Исами. Больше, ни взглядом, ни словом, она себя не выдала. С ним этим вечером вообще никто не говорил, а на следующий день оставили присматривать за раненым Джеком. Оставлять его одного было нельзя, а Джон сильный, тренированный.
И ему требовалось побыть в одиночестве. Хорошо, что ему решили помочь именно так. А общество Файрвуда-младшего не считается. Поэтому – сидеть над сборником Киплинга, водить пальцем по фразе: «Акела промахнулся», – и молчать.
Сквозь забитое досками окно пробиваются тонкие полоски зеленоватого света. Светло-зелёный, солнечный, как просвечивающий сквозь тонкую дольку лайма. Где-то там, далеко, бегают-ходят люди, и по приказу самозванца отдают кровь дверным ручкам, спроектированным им и Кукловодом. Алая жидкость оседает каплями во внутреннем канале, а где-то на тонком уровне распыляется квантами жизни и горит в горниле проклятия. Питает его. Даёт сил. Распаляет вечный голод.
Пальцы шуршат по знакомой с детства фразе. Той самой, что приводила в отчаяние его и брата. Акела ведь не мог промахнуться – умный старый волк, не мог подставить себя и всё племя. Но он это сделал. И теперь надежда лишь на юного Маугли – не такого старого, не такого мудрого, но сильного и смекалистого. Сейчас стае нужен именно он.
А Акела только выкрасил кровью траву на месте сбора стаи, собственные лапы и морды остальных.
От мыслей отвлекло шуршание на кровати.
– А… тебя оставили, – прохрипел Файрвуд-младший. – Ну ясно всё. Вот ведь ирония, да? Я с тобой в одной закрытой комнате, Кукловод.
– А ещё – убийца родителей, буйный заключённый, сбежавший преступник... – не видя, перелистнуть страницу. Акела промахнулся. Маугли встал на его защиту. – Bon apres-midi.
– Врёшь. Ты не убивал родителей и брата. Ты… Тебя оправдали. Даже убийства в особняке… – закашлялся, но продолжил, – не твоих рук дело. Видел же, вчера? Перо… сучёныш… думал, хоть в бессознанке покой, а нет, вытащил вместе с остальными, экстрасенс… хренов. Все видели, что не ты, как эта багровая дрянь за тобой извивалась… После такого – обратно не уверишься.
Он умолк, тяжело дыша.
– Меня так долго убеждали в том, что убил я, что я поверил.
А хорошо – вот так. Это не старший Файрвуд, с которым нужно каждое слово взвешивать. С младшим можно не напрягаться. Младший сам не напрягается со словами и мыслями, сколько бы ни огребал за это.
Огребал…
Уильям не одобрил бы таких выражений…
– А ты так хочешь покоя, младший Файрвуд?
Думал, не ответит. Но Джек заговорил. Может, ему тоже было проще так – без старшего рядом? Без Пера, без Форса. У последнего на всё готов ответ, а где нет – там подпоёт Исами, объяснит с эзотерической точки зрения… Иногда людям душно от ответов – и от людей, что дают их с лёгкостью. Иногда им нужны вопросы и мучение самостоятельных поисков.
– Я хочу не видеть, – выхрипел Джек. Покосился на окно. – У тебя же брат был… Представь, он на твоих глазах начал спокойно убивать, ещё и говорить – так надо, всё правильно… Или Дженни. Вы же с ней… дружили.
– Я и есть этот брат, Джек. – Аналогия пришла легко. Очень уж похожие ситуации с диаметрально разных полюсов. – Только моя цель была глупой и самонадеянной. Я возомнил себя богом. А тот, про которого ты говоришь, преследует вполне конкретные цели – вытащить тебя и Перо из этого ужаса. Вот тебе не кажется, что вы поменялись ролями?
Теперь захотелось выпить. Такие беседы должны вестись после хорошего ужина за бокалом вина у потрескивающего камина, когда желудок полон, а от лёгкого опьянения мысли становятся упругими и гулкими. Не за потрёпанной детской книжкой, в которой уже каждое слово перекладываешь на свою жизнь, и всё ищешь, ищешь скрытые смыслы и подсказки.
– Ты не бог, – заметил Файрвуд. Вполне резонное замечание. – Перо тебе говорил вчера… В аду. Что твой брат тебя простил. Чтобы вытащить обратно…
Почему-то замолк. Словно на важную мысль напоролся, но очень уж неожиданно. Потом слегка повернул голову, уже к нему.
– Какой был твой брат?
