– На тебя похожим… – Глаза уже не вчитываются в строки. Но смотреть на них и говорить гораздо проще, чем смотреть на Джека и говорить. – Импульсивным, немного неловким, возможно, в силу возраста. Сэм был добрым, любил сказки, где добро всегда побеждает, и любил меня. А ещё собирал бабочек.
От воспоминаний о брате щемит. Горячо, но не по-адски.
– И он тебя простил.
Файрвуд дотянулся до тумбочки – краем глаза видно – за стаканом, заботливо оставленным утром Пером. В стакане болталась длинная соломинка.
– А вот этого я сам не слышал, – тихо. – И пока не услышу, поверить Перу не могу. Но я бы его простил.
Джон закрыл книгу. Уставился на заколоченное окно, силясь разглядеть хоть что-то в узкие просветы. Разглядеть или достроить, в конце концов, он не раз видел мир в это окно безо всяких досок.
Только не достраивается.
Джек молча швыркал водой. Молчание тянулось, протягивалось из досок пыльным солнечным лучом, мягко рассеивалось в полумраке комнаты.
– И что мне делать? – заговорил снова, когда Джон забыл о его существовании. – Простить? Принять, как есть, не рыпаться?
– А мне что делать, Джек? – теперь Джон смотрел на него, чуть приподняв брови. За кого Файрвуд его принял? За Будду? – Старший брат, глава рода, разрушивший и род, и фамильный особняк, который старше его на тьму поколений? Что делать Джеймсу, ещё одному старшему брату-неудачнику, заманившему младшего в логово маньяка? Ты можешь решить за другого, что делать ему, и принять бремя его ошибок?
– Не могу. – Джек зажмурился, секунды на две. – Они – могут. Оба. Потому и вместе, наверно…
– Вот уж не знаю…
Джон опёрся ладонями о края табуретки сзади, чуть откинулся назад. На улице лето. Солнце. В такую погоду их с Сэмом в дом было не загнать – сырой, холодный. А теперь этот дом – единственное, что осталось. Кроме воспоминаний.
– Но я им завидую. У них есть они, ты и цель. У меня – только прошлое. Я не считаю за цель свержение Мэтта, это – необходимость.
– А проклятие как же, борьба с ним? – Джек хрипло хохотнул. – До сих пор не веришь? Арсень сказал – пока его не победим, наши души припаяны к этому дому, ну или что-то вроде… Знаешь, я хочу всё-таки, когда подохну, не застревать здесь. При жизни хватило.
– Ты, кажется, не совсем понимаешь… – улыбнуться. Вышло даже искренне, хотя и грустно. – Этот дом – единственное, что у меня вообще есть. Единственная ценность. Не верю ни в рай, ни в ад, ни в перерождение. Проклятие – страшно, да, и я буду помогать в борьбе с ним. Но это только ответственность человека, обязанного освободить других от последствий своей ошибки. Я виноват перед вами и хочу это исправить. Поэтому по мере сил помогаю Перу, Райану, Исами, твоему брату.
– Неправильная у тебя какая-то позиция, – говорит Джек почти прежним своим тоном. – Ты борешься за пустую скорлупку. Дом можно отстроить, он раз горел уже! Брат и Арсень выкапывали твои записки… там и написано. И ничего, заново возвели. Есть для кого – построить можно. А в Сиде, там… – он рукой помотал, – Это тебе не рай и не ад. Холодно, один пепел вокруг. Любая мысль пепел. И остаёшься наедине со всей дрянью, со всеми ошибками, которые были при жизни. И жди потом, пока какой-нибудь двинутый экстрасенс вроде Пера или Накамуры придёт и начнёт тебя из этого дерьма выпутывать. Если учесть, что тут ещё недавно ошивались кельтские призраки тысячелетней давности – шанс один примерно к четырёмстам тысячам.
– Эта пустая скорлупка очень важна для меня. Иначе я не стал бы за неё бороться. – Сейчас не просто говорит, как прежде, он похож на себя прежнего. – А из чего состоит твоя скорлупка?
Джек поёрзал, приподнял голову от подушки. Поморщился и уложил обратно. Правильно, на шее бинты. И шов под ними.
– Чересчур абстрактно выражаетесь, сэр. Я просто сказал как есть, старая сырая развалюха. Извини уж, если чем обидел, но я в ней торчу вместе с тобой и ещё кучей народа. И несколькими сотнями призраков. Если пробовать браться за проблему с самого начала – то проклятие должно на первом месте быть. Борьба с ним. А потом уже наслаждайся ты своим кирпичным холодильником, сколько душе угодно. И безопасно совсем. Ну, кроме простуды и этой… как её… ревматоидного артрита.
– Не знаю, заметил ли ты, но сейчас я помогаю Перу и Райану, а не бегаю по коридорам в бумажной панамке и с ведром замазки, – Джон скрестил руки на груди и изогнул брови. – Можно ли считать, что я верно расставил приоритеты?
Ну да, объясни ему, что значит фамильный особняк для последнего в роду.
– А Мэтта отвлекать? – явно оживился Файрвуд. – Панамку я тебе сделаю, так и быть. Шпатель был. С замазкой только плохо.
Джон вздохнул, прикидывая. Не до развлечений сейчас. А так – можно было бы заключить пари, где с одной стороны он в панамке, а с другой… что-нибудь ещё.
– Хорошо, когда личные цели не противоречат общественным, не так ли? Панамка прекрасно гармонирует с помощью в вашем освобождении.
Да, Джек, ты очень похож на Сэма.
Он тоже, когда веселился, говорил такую чушь…
– Тебе почитать?
Младший Файрвуд хмыкнул. Подумал немного и махнул рукой.
