Кстати, окошко в башне… Джон предупредил, что застеклено оно для проформы, туда он защиту не ставил. Лазающих по стенам среди его марионеток не было, а в первом акте башня была доступна для посещения, как и некоторые комнаты на той стороне дома. Ещё Фолл сказал, что с этой башни двоих не то сбросили, не то сами сбросились. При падении с высоты приблизительно в десять метров есть шанс выжить, но внизу – бетонная дорожка, уходящая под фундамент. Ещё один связал простыни и спустился вниз. Его товарищ обрезал самопальную верёвку. Той же ночью кинутый бедняга попытался залезть по стене на крышу, упал и сломал шею о каменный бортик клумбы.
Потом там поселился нервный художник. Уже после убийства диабетика в библиотеке.
Что ж, чем не жилище безумца… там вполне можно забаррикадироваться.
Край крыши, над которым уже курится туманное облачко газа. Если б не освещение, его и видно бы не было, а так – вон, дрожит в последних отсветах заката. Значит, Мэтт тоже смотрит.
Арсений ухмыльнулся. Башня шла выше, и это – самое сложное.
Вдыхает поглубже, затем хватается за край (кровь пропитала перчатки, и это плохо; будет скользить), подтягивается. Две секунды, и он на скате крыши, держась только пальцами за неровности между кирпичами в стенке башни. Теперь малейшая ошибка приведёт к эпичному падению на бетон. Башня выстроена хитро, прям как для сказочных принцесс: одно окошко, и оно смотрит прямо во двор. Башня на краю крыши. Соответственно, обычному человеку забраться в неё с крыши попросту невозможно.
А ты заберёшься, придурок. Давай. Иначе надышишься газом.
Арсений в последний раз смотрит на темнеющее небо.
Собравшись и приникнув к стене всем собой, медленно тянется вбок, к окну, скользя руками по неровностям кладки. Есть та страшная секунда, когда ноги уже теряют опору крыши, а руки ещё не нашли за что ухватиться; но вот пальцы крепко перехватываются за подоконник, он подтягивается, находит опору для ног. Помогла каменная окантовка-бортик. Ухватиться за выступ под крышей башни, второй рукой, даже не вытаскивая молоток из сумки, сквозь ткань нашарить рукоять и долбануть по стеклу. И так треснутое. Пропихнуть щерящиеся осколки внутрь всё той же сумкой, вместе с клочьями ваты (раму пытались заткнуть в холод?). Перевалиться через подоконник, забравшись в башню, перевести дух (насколько возможно в намотанных мокрых тряпках).
Руки не дрожат, но перчатки все в крови. Хорошо, чёрные, и хорошо, обезболивающее сильное. Только ноет слегка.
В нос даже сквозь четверной слой ткани ударил плотный запах затхлости, плесени и растворителя.
Высунуться наружу.
– Нормально! – проорать. Глуховато через тряпки. – Щас привяжу верёвку!
Дождаться кивка Джима и сунуться обратно.
На двери ручка. Отлично. На всякий случай подёргать. Закрыта, кто бы сомневался. Металлическая.
Перо снимает с пояса верёвку, крепко привязывает к ней и весь моток кидает в окно.
– Повисните там, кто-нить добрый!
Отзывается не «кто-нить добрый», а хвостатый: сам дёргает верёвку, потом перехватывается выше и повисает на ней. Всё, норма.
Арсений кивает ждущим, делает фото «вид сверху» – кучка растерянных людей под башней – и засовывается обратно.
Башня представляет собой восьмигранное, очень пыльное помещение. Под потолком – уходящим вверх призмой крыши – хлопья сажной паутины, на полу, на проломленных досках, откуда-то грязь. В углу (дальнем от окна) – рваный матрас, похожий на те, что обычно подстилают у теплотрассы бомжи. На нём навалены грудой какие-то засаленные тряпки, одна из них в бурых пятнах старой крови. Старое пальто на подкладке. Под матрасом рассыпаны скрепки. Несложно представить, как в холодные дни человек зарывался под эту груду грязного тряпья, чтобы не околеть от холода, и дрожал. А скрепки… Вскрывать что-то? Защита, оружие?
Также под матрасом обнаружилась двузубая вилка для мяса и погнутая линейка.
Рядом – металлическая миска, комки ваты и клочья самодельных, нарванных из простыней повязок. Всё в бурых пятнах. Стеклянная лампа с оплывшим огарком внутри.
Окошко всего одно; теперь, когда пыльное стекло выбито, в комнатку вязко и неохотно втекает серый сумеречный свет.
Арсений вытер пот со лба ребром ладони.
«Только тьма меня понимает». Ну здесь достаточно темно с наступлением сумерек
Он включил фонарик, внимательно обшарил каждый угол. Ничего, ни намёка на краски.
Только стены все изрисованы – он рисовал, видимо, комками золы из камина и кровью, чёрные фигуры с бурыми пятнами.
Арсений остановился. Поднял фонарик над головой, светящейся розеткой вниз, чтобы сымитировать подобие люстры.
Не показалось
Линии, обрывающиеся друг в друга, изломанные тела. Вывернутые руки-ноги, подломленные под неестественными углами, напряжённые шеи, запрокинутые головы, раскрытые в немых оскалах или воплях рты. Глаза у всех без зрачков, как на античных статуях. Только вряд ли сумасшедшего художника интересовало следование классическим принципам. Скорее, на данном этапе работы глаза были не важны.
