– Джим, – обратился к Файрвуду, едва оказавшись на земле и содрав тряпки с лица. – Я выяснил, что надо тени. Чтобы я вас всех убил и нарисовал, начиная почему-то с Исами.
– Мне надо знать всё, что ты знала о художнике.
Арсений сидел напротив Исами. Тигрица головы не поднимала; тонкие пальцы касались воды в чаше. В отражении колыхался огонёк свечки – в открытую дверь тянуло сквозняком.
Позади них расположилась остальная фракция. Кто молча, кто шепчась. Райан – с очередной бутылкой вот откуда он их берёт? Арсений показывал им фотографии, сделанные в башне. Выломанные изуродованные тела в холодном свете прямой вспышки казались ещё гротескнее, наскоро сделанные фотографии отобрали у линий загадочную погружённость в полумрак башни, оставив одну голую правду: рисовавший их и впрямь был безумцем. Извращенцем, больным на всю голову.
– Он хочет тебя уничтожить, через меня, – попробовал Перо ещё раз. – Ради картины.
– Чарльз… его так звали. Судебный художник. – Исами слегка взбаламутила воду. На дне всколыхнулся бурый кровавый осадок. – Мелочный, подлый человек. Иногда небеса совершают ошибки, и талант достаётся таким людям. Но они не умеют найти ему место. Это порождает зависть, боль, злобу. Он был таким. Пока я работала прокурором, не обращала на него внимания, мне и не полагалось по должности. Вспомнила его лицо только здесь, когда он стал меня преследовать. В особняке его ненависть к миру развернула крылья, поглотила слабую душу.
И ты не простила. Могла бы – убила бы ещё раз
Арсений подался вперёд.
– Но слабые люди становятся призраками, не помнящими себя. Он сохранил некое подобие рассудка.
– Опухоль мозга или энцефалит, – тихо добавил Джим, – его мозг явно разрушался.
– Я не знаю. – Тэн подняла голову. В тёмных глазах плескалось отражение свечи. – Он преследовал меня при жизни и, как ты говоришь, не успокоился после смерти. Но на гейс это не похоже. Он сохранил разум – тем хуже для нас. Но я не знаю, почему стала его наваждением.
– Верю, – Арсений пошарил в сумке. Вытащил оттуда обоину, исписанную исковерканными словами. Положил на стол рядом с чашей. Постучал пальцем по словам. – На стенах рядом с рисунками такие же записи. Некоторые из них полустёрты, сверху – линии рисунков. Значит, он писал на стенах до того, как начать рисовать. Почему тогда слова исковерканы, а рисунки такие, будто он только что вышел с академического урока? Если мы не разберёмся с этим…
– На стенах и на полу много кровавых пятен, – Джим, чуть нахмурившись, просматривал снимки. Арсений даже на секунду застопорился – как непривычно было смотреть, с каким спокойствием Файрвуд листает снимки на фотоаппарате будущего. На некоторых останавливается, тыкает зумирование кадра… – Если опухоль, постоянное повышенное внутричерепное давление… носовые кровотечения, из ушей… Галлюцинации, навязчивые идеи… Что? – поднял голову. – Я просто размышляю, не слушайте, продолжайте.
– Арсень, я смогу помочь. – К столу подсел Джон. – Мы с Кукловодом очень внимательно изучали каждое досье.
– Ну да… – Перо яростно потёр лоб костяшкой указательного пальца. – То, что не смог реализовать себя как художник – правда?
Фолл кивнул. В мерцающем свете свечи его образ слегка плыл, и – Арсению уже могло просто казаться от усталости – был окутан еле заметным багровым маревом.
– После академии художеств, оконченной с отличием, очень долго не мог устроиться по специальности. В академии «отлично» поставили с трудом – считалось, что рисует он крайне неровно. Кстати, это действительно так. То его работы потрясали даже преподавателей, то тянули не более чем на бесталанные почеркушки. Объясняли нервным расстройством, советовали пройти обследование, но он упрямился. Сидел на таблетках. И, скорее всего, покончил бы с собой – есть чек из аптеки на сильные седативные, но ему нашёл работу один из знакомых. Полагаю, из жалости. В суде проработал пять лет, рисовал портреты преступников для личных дел. Ему за это платили крохи, едва хватало на жизнь. Но на тот момент нанять фотографа было куда как дороже.
– А в особняке? – Арсения всё больше охватывало нетерпение. – Он рисовал при тебе?
– Он рисовал постоянно. Углём из камина, найденными карандашами, своей кровью – размазывал её с ладоней после испытаний. Мы с Кукловодом не особо верили в его виновность и потому «презентовали» краски. Он их куда-то спрятал, потом потребовал новые. Кукловоду это казалось забавным, а меня не обременяло, на тот момент мы считали, что свобода – это и свобода от собственных одержимостей тоже. И да, он действительно следил за Тэн и глотал таблетки. Мы не лишали его лекарства. Но пропустили момент, когда он начал сходить с ума, да и доктрина невмешательства в дела марионеток…
– На твой взгляд, он рисовал талантливо?
Джон секунды три внимательно вглядывался в его лицо. Потом качнул головой.
